Ворота к морю - Джейн Джонсон

не умерли, наступил мир, и обществу пришлось как-то возвращаться к порядку, к нормальной жизни. Все эти неприглядные истории заметались под ковер, о них не принято было говорить.

Я просто хотела бы… – По лицу Оливии проходит дрожь. – Я просто хотела бы увидеть своего ребенка, просто подержать его на руках. Или ее. Мне даже не сказали, какого пола был мой ребенок. Я даже не успела придумать ему имя. Мне дали только прядку его волос – странное суеверие, но я их сохранила. Спрятала в медальон. Просто старинная вещица из корнуолльского олова, не очень ценная, по крайней мере для других, но вот она пропала, и у меня больше ничего не осталось.

Она выглядит совершенно подавленной.

Рози неловко ерзает в кресле. Опускает голову, производит какие-то сложные манипуляции со своим шарфом и свитером, а затем протягивает Оливии массивный овальный кулон на серебряной цепочке.

– Забирай уж обратно, раз так, – говорит она грубоватым тоном. – Но там ничего нет – он не открывается.

Оливия берет кулон и начинает с ним возиться. Какой-то скрытый механизм довольно громко щелкает, и кулон открывается. Я вытягиваю шею. Внутри кулона лежит прядь тонких темных волос, перевязанная белым атласным бантиком, а за ней – что-то похожее на крошечную фотографию. Оливия бережно вынимает волосы и прижимает их к щеке, устремив взгляд куда-то внутрь себя. И теперь я вижу, что это не фотография, а миниатюрный рисунок – портрет, выполненный с любовью и вниманием к деталям. Черные волосы, смуглая кожа, карие глаза, изогнутые озорными полумесяцами, длинный прямой нос, полные губы, острые скулы. Портрет такой живой, что словно излучает доброжелательность. Сердце у меня замирает, а потом начинает биться быстро-быстро.

Звонок в дверь заставляет меня вскочить от неожиданности, а старушки сидят, уставившись друг на друга. Я бегу к окну. Там стоит Реда, как будто его вызвали по волшебству, открыв медальон. Но к тому моменту, когда я успеваю объяснить, кто пришел, и впустить его в дом, мой мозг уже сделал выводы.

Реда проходит за мной в гостиную, его взгляд скользит по комнате, останавливается на Рози, а затем возвращается ко мне. Я слегка качаю головой.

– Я сказал своей невестке, что вы уже дома, – говорит он Оливии, – и она сделала для вас подарок!

Та же доброжелательность, та же яркая любовь к жизни, горящая в его глазах… но черты лица другие, и даты никак не сходятся. Я просто романтичная идиотка, делающая поспешные и абсурдные выводы.

Оливия тем временем оживляется, глядя на коробку.

– Подарок?

Реда подмигивает мне.

– Мы с Бекки заварим чай, а потом посмотрите.

Я выхожу за ним в прихожую, закрываю за собой дверь. На кухне, пока мы кипятим чайник и собираем поднос для чая, я ввожу Реду в курс дела.

– Нацист! – присвистывает он. – Какая удивительная история. И алжирский возлюбленный…

Он улыбается мне, и я чувствую, как у меня подгибаются колени.

Затем он говорит:

– А не опасно оставлять Оливию и Рози Спэрроу наедине?

– Честно? Понятия не имею.

Но когда мы, заварив чай и собрав поднос, возвращаемся к двери гостиной, Оливия с Рози сидят, склонившись над медальоном, а Габриэль на книжном шкафу чистит расправленное крыло с таким довольным видом, как будто ничего лучше компании двух без конца препирающихся друг с другом сестер на свете и быть не может.

Реда ставит поднос на стол, и обе старухи смотрят на него, а затем друг на друга. Происходит что-то странное, но я не совсем понимаю, что именно. Вероятно, это просто приятное оживление, которое всегда вызывает появление красивого мужчины в женском обществе, – и Рози, надо сказать, не проявляет никаких признаков того отвращения, с каким она говорила о темной коже Хамида.

Я разливаю всем чай, а затем Реда снимает ткань, которой он накрыл центральную часть подноса, и мы видим тарелку с изысканными пирожными в форме полумесяцев, посыпанными сахарной пудрой. На каждом ряд крошечных знаков: маленькие треугольники и кружки, линии и точки, в точности как узоры на воротах к морю.

Оливия берет одно пирожное и подносит к лицу.

– О! – восклицает она. – Большое спасибо.

– Je vous en prie, madame, – Реда прикладывает руку к сердцу в знак учтивости.

– Шокран безеф! – отзывается Оливия, и они улыбаются друг другу, радуясь этой маленькой космополитичной беседе. Оливия пробует маленький кусочек, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Наконец она тихонько спрашивает:

– Как вы сказали, откуда они у вас?

– Их испекла жена моего брата, Амина. Она научилась этому рецепту от нашей матери.

– Хамид тоже пек такие пирожные, хотя во время войны миндаль достать было негде. Приходилось собирать лесные орехи с кустов, обжаривать и толочь: ужас, сколько возни! Но я ела точно такие же, когда ездила в Марокко.

– Вы были в моей стране!

Реда восклицает это с восторгом: у них двоих, оказывается, есть общее волшебное место.

Оливия улыбается своим воспоминаниям.

– Это было так давно. Хамид прислал мне письмо, но оно шло очень долго. В день, когда я его получила, я отправила ему телеграмму, и мы договорились встретиться в Касабланке. Чудесная была поездка. Куда он меня только не возил – к своим сестрам в Уджду, на юг в горы, далеко в пустыню. Я ездила на верблюде по Сахаре – можете себе представить? Мы лежали рядом под звездным небом, под мириадами звезд, и мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Но, конечно, закончилось – я и оглянуться не успела, как уже плыла на корабле обратно в Англию. Всю дорогу до дома проплакала.

– А вы никак не могли остаться? – спрашиваю я. – Выйти за него замуж, поселиться в Северной Африке, строить там совместную жизнь?

Я разочарована тем, что Оливия вернулась домой: ведь любовь должна побеждать все, разве нет?

– Хамид сказал, что для меня там небезопасно, особенно в Алжире. Повсюду были беспорядки. Французские власти принимали жесткие меры, поэтому к европейцам многие относились неприязненно. Официально война за независимость еще не началась, но Хамид уже знал, что ее не избежать. Я пыталась уговорить его уехать со мной в Корнуолл, но он сказал, что не может оставить свою семью без поддержки.

А потом он прислал мне вот это.

Она роется в сумочке, достает конверт и вынимает из него сложенный листок бумаги с официальной печатью красными чернилами и буквами МККК.

Глава 29

Хамид

– Если вы напишете письмо, обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы оно дошло до адресата.

Посетительница из Международного Красного Креста посмотрела на заключенного, сидящего перед ней, отметила его худобу и слабость, грязные бинты на ногах, искривленные руки, шрамы на лице, струпья на бритой