Ворота к морю - Джейн Джонсон

Оливия сжимает руки, пытаясь унять дрожь.

– Нет, – твердит она. – Нет, нет. Это неправда. Ребенок умер. Мне сказали, что ребенок умер. Мама не могла… нет, конечно, она бы никогда…

Рози издает смешок.

– Ну вот, представь себе, она все это время тебе лгала. Твоя мать была жесткой женщиной, холодной, как могила! – торжествующе заявляет она. – Столько лет! Ну и ну.

Оливия не слушает ее. Она хватает Реду за руку.

– У вас есть это письмо? Можно посмотреть?

– К сожалению, нет, но я знаю, у кого оно. Рассказывать дальше?

Глаза Оливии наполняются слезами, но она кивает и выпускает его руку.

– Старейшины семьи собрались, чтобы обсудить этот вопрос, и было решено, что ребенка лучше всего отдать на воспитание Самире и ее мужу Касему. Французы привезли немалую сумму денег, достаточную и для того, чтобы построить дом и купить землю, и для того, чтобы обеспечить ребенку будущее. Самира, ее сестра Ясмин и их мужья переехали за границу, в безопасную Уджду. Хамиду об этом не сказали: решили, что будет лучше, если он не узнает. Касем был слишком гордым, он не хотел, чтобы кому-то стало известно, что девочка не его, а Самира была так счастлива, что у нее наконец-то есть ребенок. Они назвали ее Айя, что на арабском языке означает «чудо» или «Божий знак».

Самира рассказала нам эту историю незадолго до того, как мы с Мо отправились в путешествие. Тогда она была уже старушкой и пережила трех мужей!

– А как же Айя? – спрашиваю я. – Она знала о своем настоящем происхождении?

– После смерти Хамида Омар рассказал ей. Ей тогда только исполнилось двенадцать, но она была очень взрослая и очень умная. Говорят, даже слишком умная. Вечно сидела за книгами, сочиняла стихи и песни. Она так гордилась тем, что ее отец герой, что сочинила песню о нем. Эта песня стала довольно известной, особенно после того, как ее перепела и записала Шейха Римитти. Наша семья очень гордится этим: Шейха была очень известной алжирской певицей и очень, скажем так, прогрессивной.

Он подмигивает мне.

Оливия закрывает глаза, стараясь осмыслить все это. Слезы так и текут из-под тонких, как бумага, век. Я вынимаю салфетку из ее безжизненных пальцев и вытираю ей щеки.

Когда она снова открывает глаза, то смотрит на нас суровыми черными глазами девушки с портрета.

– Почему мама так жестоко обошлась со мной? – бормочет она. Берет альбом и подносит его ближе к глазам, чтобы получше рассмотреть лицо серьезной девочки. Мне казалось, что солнце освещает эту девочку сильнее, чем других людей на фотографии, но теперь я понимаю, что у нее просто кожа на тон светлее, чем у остальных. У нее подбородок Оливии – такой же воинственный! – и глаза похожи.

– Разве не лучше, что Айю удочерили родственники Хамида, а не отдали ее каким-нибудь совершенно посторонним людям в Англии? – спрашиваю я.

– Наверное, лучше, – неохотно отвечает Оливия, не в силах оторвать взгляд от фотографии. Я вижу, как она перебирает в памяти все эти годы, которые оказались для нее потерянными, – долгие годы без детей, без любви, без надежды. Это кажется чудовищно жестоким.

– А что случилось с Айей дальше? – спрашиваю я Реду, боясь услышать ответ.

Он улыбается.

– Она стала первой в нашей семье, кто поступил в университет. У нее диплом по французскому языку, и большую часть своей жизни она преподавала музыку и французский в школе в Уджде. У нее было два мужа и пятеро детей. Она прожила прекрасную жизнь, и до сих пор живет. Можете поговорить с ней сами, если хотите.

В комнате повисает наполненная изумлением тишина, пока Габриэль не нарушает ее: он взмахивает крыльями и нависает над нами алым знаком благословения – или проклятия. Рози тут же вскакивает и машет на попугая руками.

– Пошел вон, старый черт! Заприте его в клетке! – говорит она Реде, и он молча запирает.

– Как… как я могу это сделать? – спрашивает Оливия, когда суматоха наконец стихает. – Поговорить с ней?

Реда достает телефон и открывает приложение «Скайп».

– Посмотрим, ответит или нет.

Я еле дышу, пока звучит сигнал, и вот телефон щелкает, а затем Реда начинает говорить, издавая отрывистые гортанные звуки, сквозь которые пробивается более легкий женский голос.

– Она очень волнуется, – говорит Реда, – но согласна. А вы, Оливия? Готовы к знакомству со своей дочерью?

Оливия не может говорить, только кивает.

Реда нажимает на значок, и на экране появляется изображение. Он протягивает телефон Оливии, и она берет его. Рука у нее так дрожит, что Реда с улыбкой подхватывает телефон и поднимает так, чтобы две пожилые женщины могли увидеть друг друга. Долгое время ни одна из них не произносит ни слова. Я вижу Айю только сбоку. Подстрекаемая любопытством, встаю со своего места и обхожу диван, чтобы заглянуть через плечо Оливии.

– Bonsoir, – говорит Айя, и Оливия повторяет:

– Bonsoir. Plaisir de faire votre connaissance[33], – добавляет она, на что Айя хохочет, говорит, что не нужно таких формальностей, и после этого они начинают вовсю болтать по-французски. Я улавливаю только отдельные слова, но и этого достаточно, чтобы понять, как они обе рады этой встрече, так что я сосредотачиваюсь на лице женщины на экране.

У Айи острые скулы и живые глубоко посаженные глаза под круто изогнутыми бровями. Вокруг рта видны мелкие морщинки, они расходятся веером и от уголков глаз. Говорит она выразительно, увлеченно жестикулируя свободной рукой. И при каждом жесте ряд тонких серебряных браслетов мелодично позванивает у нее на запястье. На каждом пальце у нее по кольцу, ногти покрыты ярким коралловым лаком. Айя часто улыбается, и тогда ее глаза становятся веселыми темными полумесяцами. Она выглядит уверенной, привлекательной и почти все время жизнерадостной. Только когда Оливия говорит и Айя наклоняется ближе, чтобы лучше разобрать незнакомый акцент, можно разглядеть морщинки у нее на лбу и слегка провисающие мышцы шеи, что призван замаскировать шерстяной шарф вишневого цвета, составляющий яркий контраст с ее густыми черно-серебристыми волосами, свободно ниспадающими на плечи каскадом локонов и волн – не афро, но и не совсем европейские.

После старых фотографий ее семьи в традиционной одежде я ожидала увидеть халат и головной платок, но Айя выглядит как самая обычная женщина средних лет, еще активно интересующаяся делами своей общины, учебой и жизнью, обаятельная, живая. При всем этом между ней и Оливией есть заметное сходство. Я невольно думаю о том, как могла бы выглядеть Оливия, если бы прожила