Распознавания - Уильям Гэддис

— Она говорит, это потому, что у нее нет желудка, сказал он с улыбкой.

— Кто?

— Эсме. Она говорит, что поэтому она хорошая натурщица, потому что у нее нет желудка.

Ректалл Браун стоял в прихожей, притоптывая, пока не закрылась входная дверь. Тогда он развернулся и вошел в большую комнату, откуда все только что вышли. Собака следила за его приближением и встала, когда он подошел, медленно виляя обрубком хвоста; но он остановился, не доходя, и она села. Посреди комнаты Ректалл Браун достал сигару и огляделся. Посмотрел на широкий гобелен из шерсти на стене справа; но там все глаза глядели мимо, в другую сторону. Посмотрел на трапезный стол, где в полном порядке лежали книги и издания и ничего не двигалось. Потом резко повернулся, словно кто-то с ним в комнате вышел в тот же миг, когда он встал к нему широкой спиной; но его юношеский портрет был на месте, висел молча, как и все остальное. Он поднял голову, посмотрел на балкон, где виднелась задняя стенка шкафа из розового дерева, где терпеливо стояли доспехи перед деянием, со вершить которое дожидались веками.

— Фуллер! крикнул Браун.

Потом повернулся к камину, поднял сигару к рядам неровных зубов обрамивших его крик. Посмотрел на латинскую надпись над камином, откусил кончик сигары. У его ног лежала смятая репродукция из «Коллекторе Куотерли». Он заметил ее, как замечал все, что нарушало узор обюссоновских роз, и с немалым трудом наклонился и поднял. В четыре шага дошел до одного из кожаных кресел, где сел на подлокотник и приподнял ногу так, чтобы уложить на нее смятую бумагу. Незажженная сигара беспорядочно рисовала кончиком в воздухе, двигаясь в зубах, пока Браун смотрел через толстые линзы, разглаживая картину на мясистом колене и объемистых брюках широким большим пальцем, который сменил, резко, на ребро ладони.

Его крик поднялся до балкона и далее в другие комнаты и завял, найдя их пустыми, и тогда заметался по коридору, чтобы удариться о стену и отскочить расколотым в последнюю щелку, где и нашел приют, принятый, пусть и невольно, сознанием Фуллера. Написав какое-то время назад РЕКТИЛ БРАУН на клочке бумаги и положив тот в свой выдвижной ящик, Фуллер сидел на краю кровати в комнате без окон в мешковатом нижнем белье, растирая желтую фигурку (на будущем кресте) влажной ладонью в темноте.

— Только не говори, что пришел без пальто?

— Да, я… должно быть, забыл.

— Или у тебя его и нет, так?

Они дошли до угла. Было почти темно. Бэзил Валентайн говорил. — В восемнадцатом веке был испанский епископ Боржа, который сказал: «Я не говорю по-французски», когда к нему обратились на латыни. Вспоминаю его всякий раз, как встречаю нашего удивительного благодетеля. Тот портрет, знаешь ли. Заметил уши? Какие они прямые и четкие, оттопыренные. Он пытался их исправить, придвинуть ближе к голове, много лет назад. Продешевил, а теперь ходит к пластическому хирургу каждую неделю, часами просиживает под зеленой лампой. От хряща ничего не осталось. Они бесполезны.

Он замолчал, когда мимо прошло двое молодых людей. Один говорил, — эта аще великое духовное достижение…

— Видишь, о чем я. Валентайн вызвал такси. — Похоже, это довольно неизменно, продолжил он, когда они садились, — в людях, настолько привязанных к реальности, обычно что-то не так физически.

Составив черные туфли на качающемся полу такси вместе, он придвинулся и забрал вазу. — Это фальшивка, знаешь ли, сказал он, взяв ее в обе руки. — Удивлен?

— В каком-то смысле она… но она красивая.

— Красивая? Валентайн опустил ее на свои колени. — Подразумевает красоту, пожалуй. От внезапного сквозняка он вскинул взгляд. — Да, опусти свое окно. Ты совсем нехорошо выглядишь.

— Мне просто… нужно подышать.

— Есть планы на ужин?

— Ну, я обычно не… у вас больше нет дел?

— Мой дорогой друг, есть только одна встреча, которую невозможно перенести, и ее у меня в планах пока нет. Поедем же ко мне на ужин, заберешь те фотографии с деталями.

Такси остановилось, тронулось, словно проезжая милю в минуту, и резко встало через двадцать ярдов, где таксист обменялся сумеречной бранью с водителем автобуса. Нахлынуло море шума, ударившись в кожаные сиденья, проникая в пассажиров выпадами хаоса, звуками битвы мира с ночью, первобытных веков до того, как на земле открыли музыку. — Я знаю ваше имя. Пытаюсь вспомнить, откуда.

— «Коллекторе Куотерли»? с легкостью предположил Бэзил Валентайн; но глаза его смотрели пронзительно, испытующе.

— Нет. Раньше. Намного раньше. Но уже забыл.

— Ты не о папе ли девятого века? Валентайн откинулся на сиденье расслабленно, с дружелюбным тоном. — Был один с таким именем, но, увы! сказал он, повернувшись, чтобы улыбнуться, — правил всего сорок дней. Он достал портсигар, тот открылся в руке. — Ну?

— Браун говорил, понимаете, он упомянул, что вы… что вы учились у иезуитов.

— Святые небеса! Бэзил Валентайн чуть не рассмеялся вслух. — Для Брауна это наверняка самые странные ассоциации, самые пугающие возможности. Мой дорогой друг…

— Но вы… какое-то время вы учились на священника?

— В некотором роде. В тебе самом есть что-то от священника, знаешь ли.

— Чертовски мало.

— Гораздо больше, чем художника-отступника.

— Значит… они так отличаются?

— Мой дорогой друг, жрец — хранитель тайн. Художник стремится их разоблачить.

— Значит, роковое сходство.

— Роковое различие — и роковое притяжение. Ответь мне, хорошо ли тебе платит Браун?

— Платит? Наверное. Деньги так и копятся.

— Почему?

— Деньги? Они… скрепляют договор. Это единственное, что он понимает.

Ясные глаза иссушенного голубого цвета уже не бегали с намеком на удовольствие, а неугасимо поблескивали, словно мигом замерзшая вода. Валентайн сжал Тертуллиаиа на узких коленях. — Но ты бы не сказал, что он тебе не нравится.

— Нет.

— Нет. На самом деле даже нравится. А этот договор?

— Договор? Да, долг… долг, который отказывается признавать тот, кому ты обязан, невыносим.

— А деньги?.. Валентайн изучал каждую морщинку на лице перед собой — детали, вдруг разбитые задушенным звуком, похожим на смех.

— Деньги? нельзя… потратить любовь.

Такси остановилось на светофоре, вокруг шли люди: внутрь проник голос девушки с чистым бостонским акцентом, — Сомерсет Моэм? Хаха, хахахахаха, ну пряям Сомерсет Моэм…

— Деньги покупают уединение, мой дорогой друг, сказал Бэзил Валентайн, наклоняясь над его коленями поднять окно. — Освобождает от сумбура тех обстоятельств, что вульгарные путают с необходимостью. А необходимость, в конце концов… что смешного?

— Раньше, то, что вспомнилось раньше, но тогда я не рассмеялся, когда в голову пришло, когда вы говорили о романе? Написать роман, Мы не знаем, что у тебя на уме,