Распознавания - Уильям Гэддис

— Семь лилий?

Семь небесных покровов, семь сфер, цвета семи небесных тел: все они вращались над тележкой с цветами. Но выше седьмого неба, как нам говорят, находятся семь морей света, а потом завесы, отделяющие семь различных Субстанций, а затем — Рай: семь ступеней, одна над другой под сводом трона Милостивого, в скромном удалении от нашего гвалта здесь, на среднем расстоянии. Мигали светофоры, ехали машины, волны силуэтов венчались немо цельными лицами, либо пятнались пеной недоумения, либо их поверхность раскалывалась речью, приливающей и отливающей в море звука, презрев музыку сфер.

Мгновение вечерней утраты чувствуется в скованных частях неба, предполагающего только бесконечность — и что такая близость возможна, когда что-то поднимается изнутри, чтобы насадиться на пики или продолжить расти беспрепятственно: мгновение отчаяния для тех, кому некуда пойти, тех, кто теряет равновесие, когда смотрит вверх, проходящих тут со всех сторон, никуда не приглашенных, не наслаждающихся ни бутылкой, ни собутыльниками, но вдруг покинутых, бросающих взгляд вверх, в одиночестве делающих шаг с тротуара, чтобы хоть где-то найти (забыв назначить даты для «коктейлей», лечебницы из стекла, хрупких слов, заморских оливок и хрома), куда бы сбежать от этого перехода изо дня в ночь: гротескная пора одиночества, ведь искомое почти невидимо и, пожалуй, для обретения требует всего лишь священника. Скованное над семью лилиями, небо лежало в том же самом положении, что мог обводить жезлом этрусский жрец, когда, возводя храм, очерчивал на небе фундамент у своих ног, перенося обиталище божества на землю.

Семь дней, семь печатей, семь сожженных в подношении тельцов; семь раз Иаков склонился перед Исавом; семь звезд — ангелы семи храмов, семь светильников, что есть семь духов, семь звезд в его правой руке; семь лет в Эдеме; и семь раз по семи лет до юбилейной трубы; семь лет изобилия, семь лет голода; так Навуходоносор нагревал печь в семь раз жарче обычного, чтобы очистить троих отказавшихся склониться перед золотым истуканом шестидесяти локтей (считая до середины среднего пальца) высотой и шести — шириной; и когда они прошли невредимые и нетронутые, царь воскликнул, — Благословен Бог Седраха, Мисaxa и Авденаго{155}, и вполне разумно присоединился к ним в испуганном поклонении Враждебности, Которая не могла себе позволить других богов перед лицом Своим и вроде бы одержала победу в этой сваре, случившейся в местах, не столь отдаленных от Индии, где все было достаточно тихо, и многие слышали умиротворенный голос: Те, кто с верой поклоняются другим богам, в действительности поклоняются Мне одному{156}.

— Священник?

— Ты меня помнишь.

— Ты давай, приятель. Давай с дороги, сказал продавец у тележки с цветами.

— Ты меня не помнишь?

— Погодите, я… можете продать мне лилии?

— Тогда скорей, а то коп идет. Мне пора, а ты забирай все семь за доллар, сказал продавец.

— Твое лицо, да, твое лицо, но…

— Ну же, приятель. Ты либо болтай со своим другом, либо гони бакс. Коп идет, перебил продавец.

— Я узнал твое лицо, но круглый воротник…

— И я узнал тебя за полквартала. Но вблизи ты совсем не похож на себя. Должно быть, прошло уже два года?..

— Два года?

— С тех пор, как я видел тебя в тот вечер, канун Нового года, с твоей женой на улице. Джон снова поднял свою сумку. Это был большой и, видимо, тяжелый саквояж, который он поставил, чтобы пожать руку, стоял с ладонью раскрытой, протянутой и затем опущенной, когда замешательство, вызванное его жестом, могло обернуться происшествием среди несущихся людских течений, — угрозой разбитых яиц, упавших лилий и расколовшейся вазы, и над всеми этими возможностями он теперь стоял, защищая их своими широкими плечами в черном пальто, с балластом в виде увесистой сумки. — Но мне нужно успеть на поезд, сказал он. Отступил на полшага. Потом его лицо заструилось алым: на целую секунду его крупные черты снова раскрылись, застыли от удивления и поплыли в резком сиянии трех неоновых букв над головой. Он замер, сделал шаг вперед, поставил сумку и поднял руку для поддержки. — Что случилось? Ты в порядке? Его глаза скрылись в тени от полей мягкой черной шляпы и пропали, а нижняя часть лица, подвижные губы, мертвенно сияла под полыхающими зеленым буквами БАР. — Ты в порядке?

— Да, доброй ночи. Доброй ночи.

— Но не могу же я тебя просто оставить…

— Твой поезд, твой поезд.

— Но что с тобой? Тебя трясет. Теперь черты Джона расплылись, все его лицо скрылось в тени от шляпы, а плечи и обе протянутые руки снова высветились полыхающими буквами, и затем пустая ладонь, потом — две, когда навьюченная фигура отвернулась от его поддержки. — Но там…

— Доброй ночи. Твой поезд. И тебе сюда нельзя. Это бар.

— Бар? Конечно можно, я тебе помогу. Джон перехватил свою сумку одной рукой, а локоть — другой. Упала лилия.

— Стой!

— Что?

— Лилия?

— Я подниму. Вот так… берегись двери.

В тусклом конце барной стойки тени корчились в искристом свечении музыкального автомата, игравшего «Давай это сделаем»{157}. Джон прочистил горло и заговорил, пытаясь имитировать компанейский тон, — Зачем тебе лилии и… это же яйца?

— Да, немного бренди.

— Перетрудился? Вот. Тебе лучше? Посмотри на полевые лилии. Джон улыбнулся, протянул руку. — Они не трудятся…{158} Запястье на стойке отдернулось от него. — Ты в порядке? спросил он снова, пока искал хоть какой-нибудь признак в профиле отвернувшегося от него лица и не находил, и сам посмотрел вперед. Там его глаза поднялись к зеркалу за стойкой, где их на миг сковал лихорадочный взор.

— Кто-нибудь из вас… прошу прощения, святой отец, кто-нибудь из вас господа заказывал звонок в Майами? вклинился между ними и зеркалом бармен. Джон покачал головой; и, когда туша бармена сдвинулась, увидел отражение собственного лица, охваченного молодостью, в такой близости от человека на вид вдвое старше. — Когда я сказал о тебе твоему отцу… начал он.

— Моему отцу!

— Да. Я сказал, что видел тебя, но не сказал…

— Ты видел моего отца?

— Ну, да, в пути. По церковному делу, был проездом в твоем городе и видел его.

— Что он сказал?

— Что он сказал? Ну… — повторил Джон. — Он не сказал… мы говорили о церковных делах, только и всего. Он снова улыбнулся, но отстранился.

— Но мой отец?

Церковные дела, Джон запнулся, снова прочистил горло. — Понимаешь, я часто в разъездах, по удаленным приходам, где падает численность прихожан, это часть программы возрождения в религиозных… интересах по всей