Распознавания - Уильям Гэддис

Она сидела с клочком белой бумаги перед собой, кончиком ручки для пера во рту, как ребенок, которому сказали написать письмо домой, под надзором, чтобы перед отправкой его прочел знакомый тюремщик. На бумаге Эсме следила за курсом муравья, догоняя его паническое бегство скрупулезно жестоким кончиком пера, оставляя след черных скрещиваний и перекрещиваний, пока муравей не сбежал на подлокотник ржавого цвета.

Почему все так уверены? называя ее «Эсме»: они знали, что она Эсме, а она не знала, кто такая она или кто такая Эсме, одно ли это лицо, в каждый момент, когда они рядом или когда она одна, обе были ей. Но она не могла возразить, ибо кто она такая, чтобы в таком вопросе возражать? и если этот кто-то не может быть никем, придется быть Эсме. Теперь она подумала раздеться; и сама мысль казалась слишком тяжелой, просто раздеться, просто стоять нагой; чтобы ничего не накрывало, даже тени в этой голой комнате.

Внизу страницы, рядом с обведенным ужасом муравья, она написала, Идущий домой муравей, который нигде не живет.

Хуже было только две ночи назад: на вопрос о возрасте, ранее, она его назвала: двадцать девять. (Так она делала, прибавляя год к этому медленному числу, когда появлялся май — и проходил, забирая с собой еще один год.) Потом одна в ночи вспомнила незыблемый год своего рождения, вычла из него тот, чей номер разделяла со всеми, и получила тридцать. Пропал год? Она включила свет, покрыла три страницы расчетами: год и напротив — ее возраст; а потом год, месяц и ее возраст; потом год, месяц, ее возраст и где она была и что делала. И все равно недоставало одного года, бесхозного. И когда она написала дату рождения своей дочери и пошла к ней из прошлого и из настоящего, там-то и нашлась пропажа. Ее дочь не родилась? Куда пропал год? из ее жизни? или из времени? Нераскрытая, загадка стала частью мира, где она лежала, неспящая в ночи, руки холодные и ноги почти синие (хотя в комнате холодно не было), их она увидела перед тем, как выключить свет: не двигая ни единой мышцей (думая о другом), и потом с резким ужасом вспомнила свое тело, которое уже не чувствовала, из ног ушло все сознание. Одна лежала подле другой? или покоилась одна? Малейшее движение ответило бы, на месте ли они? ответило бы немедленно, если бы она сдвинулась сразу же после сомнения. Но не повернув ногу, не откинув руку в тот миг, она только разрастила сомнение, укоренила, и в нем погрузилась в парализующий ужас, не в силах разглядеть в темноте, не растаяли ли руки, превратившись в амфорную массу — или в ничто; не в силах включить свет, не сдвинувшись, она затем попыталась подумать о чем-то другом и сдвинуться неосознанно; но не смогла обхитрить саму себя, не смогла пошевелиться, пока какая-то ее далекая часть не дернулась сама от усталости.

Эсме уставилась на чистую страницу. Ее лицо, забываемое все больше и больше, пока в ней трудилось усилие, приняло угрюмое выражение — выражение страха, напоминая теперь о ее скульптурном бюсте, однажды изваянном учеником, который не знал, что, высохнув, гипс съежится на десятую часть, и потому крепко затянул петлю на шее для поддержки, а когда скульптура высохла, все увидели идеальную маску смерти на весу, мягко качавшуюся на сквозняке из-за открытой двери. Эсме ненавидела себя за страх, что поднялся и задушил ее в тот миг: тот же самый ужас, что находил в других случаях, когда, на грани сна, она вдруг вскакивала с глубоким вдохом жизни — и уверенностью, что не дышала, спаслась вдохом в самое последнее возможное мгновение: а потом ненавидела себя за столь откровенную благодарность за спасение, она, не хотевшая спасаться.

Эсме писала медленно, без видимых усилий, а словно по памяти, в твердом доверии, с которым пишется поэзия,

Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой?

Пусть бы услышал. Но если б он сердца коснулся

Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье,

Сокрушенный могучим его бытием. С красоты начинается ужас,

Выдержать это начало еще мы способны;

Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась

Уничтожить нас. Каждый ангел…{161}

Затем раздался стук в дверь, и Эсме резко прижала к себе холодные руки вздрогнувшая и испуганная.

Часть II

I

Тысячи случайных событий могут и будут создавать пелену между нашим сознанием и тайными письменами памяти, и тысячи таких же событий в свою очередь могут разрывать ту пелену, но, так или иначе, письмена те вечны; они подобны звездам, которые, казалось бы, скрываются перед обычным светом дня, однако мы знаем: свет — лишь покров, наброшенный на светила ночные, и ждут они, чтоб проявиться вновь, покуда затмевающий их день не сокроется сам.

Томас де Квинси{162}

Мистер Пивнер вышел из своего офисного здания на улицу. Шел он опасливо, потому что не так давно его чуть не сбило такси. Декабрьское небо серело, воздух растворился в дожде. Впрочем, к югу еще виднелась маленькая частичка, почти прямоугольного размера и вызывающе голубая. Ее подпоясала наглая пурпурная полоса. Мистер Пивнер вышел на улицу, не побеспокоившись убедиться в цвете неба, и подставил лицо и тугой узел галстука дождю, который, как он слышал, забарабанил по полям шляпы. В три часа пополудни Эдди Зефник, офисный посыльный, летом ежедневно почитавший увядающий галстук мистера Пивнера приветствием, — Что, достаточно вам жарко, мистер Пивнер? остановился в раздумьях у одного из длинных окон офиса. Он таращился на город, пока мистер Пивнер не достиг той критической точки в своей подписи, большой «П», которую любил делать - фигурой дерзкого характера даже на бланках. Когда ручка коснулась бумаги, ему помешали: — Ну там и зима мистер Пивнер. Он вскинул взгляд, вздрогнув и безнадежно испортив подпись. В других частях света, столь же нереальных, сколь был неизбежен Нью-Йорк, небо могло щеголять снегом, градом, кучевыми облаками и грозовыми тучами, утешающим рисунком барашков или просто самим собой, населенное солнцем в просторе равномерной синевы столь огромной, что тьмы словно и не существует. Но когда мистер Пивнер вернулся к подписи, для него небо было делом решенным. Гнетущее, но в безопасном отдалении, тусклое и бессознательно-серое.

Следовательно, не