Распознавания - Уильям Гэддис

Как и остальные, мистер Пивнер почти не бывал на уровне земли. Обычно он быстро несся под ней или проводил сомнительный досуг в десятках элях над. Наверх в лифте, наружу в коридор, и дверь он открыл одним из ключей, что носил с собой, — удовлетворение, не знакомое никому, кто не хранит тайное и личное «я» взаперти от восьми миллионов других людей. Он, как всегда, недолго постоял в открытой двери, озарив комнаты кнопкой под рукой и оглядывая их в миг тревоги, вечно готовой разрастись до полного ужаса при виде разграбленной квартиры, при виде столь личного убийства тайного «я» от рук беспечного грабителя. Но все было в порядке, молча дожидалось подтвердить его, храня ощущение полуизвестного, ожидающего неизбежного открытия в финальном распознании себя. Мистер Пивнер снял шляпу и отряхнул (примчавшись домой так, будто опаздывает на свою коронацию), и теперь прошел с медленной нарочитостью одиноких, кому хватает времени на каждое скудное требование жизни. Он снял пальто, отряхнул, посмотрел на пятна, теперь расплывающиеся на обоях.

Маленькая квартирка была такой же безобидной, как и он сам. Подобно вызывающе неупорядоченному смешению красок на его галстуке — пикапе его уникальности тем галстукам, что кричали о той же претензии на независимость из анонимного болота их хозяев, — претензией квартиры на уникальность были репродукции массового производства с цветами и охотой, заполняющие потребность, которую и создавали, тяжелая мебель как без соблазнительной безобразности функциональных предметов, так и без отдельной немой красоты чего-то выбранного за само себя: гармонируя, они выполняли свою первую обязанность, как и безнадежный стиль его коричневых брюк с защипами, гармонирующий с коричневым пальто, двубортным на груди, смирившимся вечно скрываться, как что-то позорное, с годами побелев до желтизны, и показать ее теперь было действительно оскорбительно. Мистер Пивнер так и не научился пользоваться этой частью тела — он не был ни бедным, чтобы пришлось чувствовать напряжение и рост мускулов, расширяющихся от труда, ни богатым, чтобы чувствовать ее освобождение в играх, в которые играют богатые (где еще нужны корты, поля на восемнадцать лунок, дорожки для верховой езды). Совершенно не чувствуя себя, пока что-нибудь не случалось, это тело служило только для сохранения его личности невредимой и скрывалось, как и эта комната, чтобы ненароком никого не обидеть.

Мистер Пивнер включил радио и настроил слух, чтобы слышать только уютную неразбериху звуков. Рядом (чуть дальше досягаемости) с большим креслом стояла электрическая лампа для чтения, готовая по мановению пальца излучать на трех режимах яркости. За ними — лаковый секретер анонимного века и неоднозначного стиля, хранящий за стеклом книги многотысячных тиражей, трактаты о культивации индивидуального «я», рецепты поверхностных правок вульгарности, читавшиеся с мучительным вниманием одинокими мужчинами в больших креслах, которые под самым лютым светом трехрежимной лампы, затянутые злыми узлами на горле, теребили те же отчаянные эмблемы индивидуальности, крепче застегивая зажимы галстуков с монограммами, болтая ключами на позолоченных цепочках с монограммами («индивидуализированными»), сжимая руки на внутренних карманах с бумагами, подтверждающими их личность вне всяких сомнений другим, а в моменты Сомнения — им самим, бумагами такого разнообразия, что сам их носитель делался их придатком, созерцая слова в книге (проданной четырехмиллионным тиражом: Как Эффективно Говорить; Покорить Страх; Увеличить Доход; Развить Уверенность в Себе; «Продать» Себя и Свои Идеи; Укрепить Память; Научиться Обращаться с людьми; Завоевать Больше Друзей; Улучшить характер; Готовиться Вести за Собой) о «Я», что прекратило существование в тот же день, когда они перестали искать только его.

— Я знала, что ничего не получится. Я знала, что он слишком хорош. Надо было догадаться… произнес женский голос по радио, — О боже, что я надела-ала…

На пристенном столике стоял макет военного корабля с прямыми парусами в таком изобилии (все они были металлические), что он опрокинулся бы вверх дном при малейшем ветерке; оснащенный столькими орудиями, что его отправил бы на дно собственный бортовой залп. Был здесь и телефон, и тут мистер Пивнер внезапно появился из туалета, чтобы взять трубку. — Алло? Алло? Ничего. Он набрал. — Номер, по которому звоните, пожа-алуйста? — Мне показалось, я слышал звонок. Мне звонили? — Прошу прощения, пожа-алуйста. — Алло? Алло?

— решайте тогда и только тогда. Решение, друзья мои, за вами.

Кто не успел, тот опоздал. Не ждите, не откладывайте, не сомневайтесь. И помните — совершенно никаких обязательств… сказало радио.

Мистер Пивнер вернулся из туалета с флаконом и инъекционной иглой, которые поставил рядом с фотоальбомом. Альбом никто не открывал вот уже месяцы. В нем были заперты сделанные в отпусках снимки среднего размера, его самого и других беженцев. В одних обрамлялись виды на воду, обрывки гор, уголки неба, снятые напоминать в такие мгновения о природе, чьи чудеса ему разрешалось видеть где-то пятнадцать дней из каждых четырехсот. Но забывал он не то, что закаты происходили, а что такое закат; или полет птицы; движение воды у кромки берега; свежесть сознательного вдоха; расстояния на земле; звук ветра в зеленом дереве; или безмолвный, невероятный путь улитки.

И фотографии, запечатлевшие эти явления в статичных беспорядочных конфигурациях серого, ни о чем не напоминали. Они служили, ожидая взаперти в плоской темноте, свидетелями: тому, что двенадцать лет назад у него было больше волос; что за девять лет до этого он начал носить очки (без оправы); что его коричневому костюму уже семь, а не пять лет.

— Дамы, пора экономить и экономить. Все женщины сбегаются в…

Мистер Пивнер сел и, перед тем как наполнить шприц, достал из кармана письмо, которое положил на подлокотник и не прочитал. Он уже достаточно перечитывал это короткое послание, за рабочим столом и в офисном туалете, за кофе и перекусом. Прочитает снова после ужина, разглядывая собственную фамилию в поддельной подписи внизу. Отто писал, что позвонит и договорится о месте встречи; но своего номера не давал. Следовательно, оставалось только ждать. Несколько месяцев назад был звонок, пьяный голос криком звал Отто, спрашивал, кто он, к чертям, вообще такой. Мистер Пивнер взял флакон и прочитал инструкции. Диабет — серьезная болезнь. Нельзя позволять себе рисковать; незачем, когда чудеса медицинской науки продуманы до таких мелочей, что опасениями о вреде можно пренебречь, если следовать инструкциям на флаконе. Действительно, за прошедшие семь лет у него было уже четыре приступа, когда он вдруг становился беспомощным на людях, падал пошатывающимся падением пьяницы; но то были моменты волнения. Надо только-то быть осторожным, держать себя в руках. Например, та несчастная в вечернем метро… (человек на карнизе на миг