Распознавания - Уильям Гэддис

было и причин праздно торчать на сырости, озираясь и сомневаясь в небе, когда он вышел из офисного здания. Что толку, даже если бы oil удосужился. Между ним и той непокорной частичкой синевы стояли тонны бетона и прочих непрозрачных стройматериалов.

В обрывке неба, допущенном зданиями над мистером Пивнером, были спущены флаги. Весь день они реяли, насколько позволял дождь, геральдические устройства чудодейственной силы, куда внушительнее пылающего креста или шести шаров Медичи. Большой колокол обозначал вездесущую телефонную компанию. Три зигзага белой молнии на сером поле провозвещали электрокомпанию, требовавшую от офисных работников верноподданности не хуже средневекового герцогства Мантуя. Всю картину озаряло электричество, статически убегавшее в лампы накаливания и роскошно расцвеченной текучестью внося нотку метафизического (бергсоновского) веселья в воздух весьма умеренного энтузиазма, в стеклянные трубки, хитроумно сплетенные в какофонические слоги слов выдуманного языка и имен, родившихся в таверне Антверпена{163}. Любой естественный свет, падавший с неба, бессильно бледнел и великодушно игнорировался; но то небо, как отмечалось выше, находилось в безопасном отдалении.

Под теми опавшими стягами, теми покалеченными прапорами, понурившимися к земле под собственным промокшим весом, по улицам шел мистер Пивнер, с головой покрытой, но склоненной. Мимо проходили чудесные конструкции: по ногам ему чуть не проехал почерневший грузовик с почерневшими людьми и ведрами, висящими на всех выступах, волокущий за собой прицеп, толстобрюхий от открытого пламени под лоханью с расплавленным асфальтом. Имена АЯКС и ГЕРКУЛЕС золотом пророкотали перед носом, но мистер Пивнер словно и не читал. Только отступил с уважением всех людей, стара и млада, к походу героев.

Этот путь — никогда не измерявшийся в милях, только в минутах, — он проделывал сотни раз. К счастью, это вошло в привычку, поскольку он проходил его, ни на мгновение не задумываясь, куда идет, оставляя разум пусто благожелательным к отражениям отсутствия на лицах, таращившихся с той же нелюбопытной тревогой, что и он. Не отрепетируй он этот путь множество раз, легко бы оказался, например, среди пылающих куч мусора на ближайшей городской свалке, которая была на сравнимом расстоянии и куда доступней и чей центральный мусоросжигательный завод всего десять лет назад получил приз в категории функциональной архитектуры.

По земле и над землей торопился мистер Пивнер туда, где жил. Нигде не тратилось ни клочка пространства или времени, каждое мгновение и каждый кубический сантиметр, что теснили и давили на следующие со сконцентрированной деятельностью континента, стесывающего себя о скалистый остров, делали мир самим собой, где не существовало настоящего. Каждая минута и каждый кубический дюйм швырялись в грядущее, измерялись в его категориях, диктуя будущее столь же неизбежное, сколь и прошлое, отчеканенное на восьми миллионах подделок, двигавшихся с тяжестью свинцового грузила, покрытого исступленной надеждой ртути, оберегая на каждом шагу сокровенную фальшь своих гуртов против угрожающей твердости их соседей, пока они звенели вместе, падая из Десницы, которой боялись, но не могли больше назвать, на тянущийся всюду вокруг безжалостный стол, кувыркаясь по нему во всем отчаянном разнообразии, на которое способны подделки — с недовесом перелитые из идеального сплава в грохочущую тяжесть свинца, в тонкослойный хрупкий ужас стекла.

Метро остановилось под рекой. Простояло там несколько минут, пока пассажиры переглядывались, украдкой, оценивая общество, с которым попались встречать катастрофу. Один-двое, ехавшие не поодиночке, начали объяснять задержку, — Мокрые рельсы… — Кто-то наверн спрыгнул… и осеклись, устыдившись звуков собственного голоса Метро простояло несколько минут, словно утверждая в их сознании, что они беззащитны, позабыты, не существуют по отдельности, только вместе — материалом для заголовков. Мистер Пивнер таращился на рекламу, которая, как и 90 процентов рекламы, что он читал, не имела ни малейшего приложения к его жизни. У него не было водостока; но все же с остекленелым вниманием он читал, «Смотри, дорогая, он нашел мое ожерелье», слова дамы о работнике «Рото-Рутер Сервис», предлагавшем приехать и почистить «„Рейзор Клином" засоренный водосток… Бесплатно в случае неудачи…». Метро простояло достаточно, чтобы повергнуть одну женщину (с виду иностранку, рассказывали потом за ужином) в истерику, простонавшую, что у нее распухает голова, сорвавшую тугую шляпную ленту и носившуюся по вагону, подставляя голову всем под нос, разве они не видят, что она распухает? И они отстранялись, смущенные этим выражением их собственного ужаса. Затем метро сдвинулось и понеслось через каменную породу.

Мистер Пивнер вышел на улицу, чтобы увидеть толпу, собравшуюся на дальнем углу. Он снова поднял воротник и опустил шляпу. Поравнявшись с толпой, поднял взгляд туда же, куда смотрели они, — на человека, застывшего на карнизе восемью этажами выше. На него светили прожекторы. Из ближайших окон высунулись люди. Толпа нетерпеливо переминалась. — Он что, не знает, что дождь идет? Скорей бы он уже, раз собрался, сказал кто-то мистеру Пивнеру. Мистер Пивнер только смотрел. В это время ритм голоса толпы принял форму. Они скандировали, — Прыгай… прыгай… прыгай… и силуэт наверху отстранился. — Прыгай… прыгай… прыгай… скандировали они. В ближайшем окне появился священник. — П Р Ы Г А Й… П Р Ы Г А Й… П Р Ы Г А Й… Силуэт отстранился еще больше, в сторону священника. Молодой человек, высунувшись из двери машины с табличкой «Пресса» на лобовом стекле, сказал своему напарнику, — Не прыгнет, сукин сын…

Двумя кварталами далее мистер Пивнср задержался купить газету. Там с продавцом спорил мужчина, без шляпы, слегка вихляя. Он уже уходил, когда развернулся и сказал, — Вот только дерзить не надо…

— Привет, Джерри, сказал мистер Пивнер, забирая газету. Джерри спросил, — Достаточно вам сыро? Мистер Пивнер спросил, — Что с этим малым.

— С ним-то? А, иногда пьяни становится одиноко. Ну знаешь, ему все равно, что говорить, главное, чтоб было кому.

— А ты философ Джерри, сказал мистер Пивнер и двинулся дальше, останавливаясь из-за нервной привычки на тротуарах, на углах, глядя на проходящую мимо обувь, ноги в чулках и брюках. И тут с городской внезапностью рядом кто-то шел. Их шаги совпадали в точном разладе, синкопе рока на мокром асфальте. Мистер Пивнер пошел быстрее, от страха? или отвращения? а мужчина все нагонял, сбоку и чуть сзади. Не остановиться ли закурить? или завязать шнурок? Но вокруг лил дождь, и мистер Пивнер все шел, снова ускоряя шаг под нагоняющее эхо. Свернув на свою улицу, он оглянулся. Тот, второй, прошел прямо, опустив шляпу от дождя.

На этой улице было тихо. Никакой мертвой и шуршащей в стоках листвы, потому что не было и деревьев в пределах надежд даже самого буйного ветра. Зато виднелись брошенные клочки бумаги, фантики, газеты, пакеты, столь же удовлетворительно мертвые и непощаженные,