Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Асанья объявил о своей отставке с поста президента Республики из Парижа. Правительство в изгнании никогда не обещало ничего хорошего тем, кто остался. Вскоре разразилась новая война между коммунистами, настаивавшими на продолжении борьбы, и сторонниками Сехисмундо Касадо[128], желавшими обсудить условия сдачи Мадрида. Город хрипел в агонии, а его защитники убивали друг друга. Мы с Карлосом решили не выходить на улицу. У нас не было сил, каждый день мог стать последним. На цветных обоях мы видели тени фигуры с косой за плечом.

Раздевшись, я легко могла сойти за экспонат в витрине магазинчика тростей на площади Майор. Однажды утром до меня дошло, что это я отбрасываю мерещившиеся мне тени скелета с косой.

– Послушай, – я вцепилась в Карлоса, будто он мог испариться от моих слов, – когда в город войдут франкисты, ты должен бежать, все равно куда, главное, чтобы тебя там никто не знал. Я слышала от Анхеля…

– От Книжного Ангела, – уточнил Карлос.

– Пусть так. Так вот, в родной деревне у него есть участок земли, и если ты приедешь с ним, то никто и не подумает, что ты коммунист.

– Тина, я никуда не поеду.

– Поедешь, или тебя расстреляют. Нужно успеть воспользоваться неразберихой в первые дни. Можно убежать по подземным тоннелям.

– А ты будешь свободна и сможешь выйти замуж за Фелипе.

Эти слова прозвучали как пощечина.

– Это нечестно. – Мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала.

– Просто я знаю, что ты не поедешь со мной.

– Почему?

– Потому что о медицине мне придется забыть и как-то существовать в полной неопределенности.

– Для меня это неважно.

– А твоя библиотека? Ты всегда мечтала там работать. Я не отважился бы забрать тебя оттуда, даже живи я во дворце, без своих книг ты будешь несчастна. А меньше всего в жизни я хочу сделать тебя несчастной.

Я молча смотрела на Карлоса и почти ненавидела его за то, что он так хорошо меня знает. Его любовь была так велика, что он давал мне полную свободу. Свободу для книг – ту свободу, которую я сама для себя выбрала.

Я обняла Карлоса так, словно уже потеряла его. А потом уснула, и он приснился мне, загорелый и окруженный толпой не моих детей, весело бегавших в лимонной роще. Проснулась я бесконечно несчастной. За окном разносился реквием перестрелки.

Великобритания и Франция признали правительство Франко. С каждым днем мы становились все более одиноки. “Ла гасета” опубликовала приказ о роспуске Комитета по охране художественного достояния и о передаче его полномочий Генеральному управлению изящных искусств, то есть комитету франкистов. Передача полномочий прошла безболезненно, даже слишком цивилизованно по сравнению с царившей кругом дикостью. Единственным утешением было то, что моим новым начальником стал Луис Менендес Пидаль, друг Лунного Луча.

– Все госслужащие, занятые охраной культуры, оказались в странной ситуации, – сказала я Карлосу. – Мы перешли под начало тех, от кого мадридцы еще пытаются обороняться.

– Вот и хорошо. Значит, тебя не станут преследовать за то, что ты выполняла свою работу. Делай, что прикажут. И не привлекай к себе внимания.

Слова Карлоса посеяли во мне смуту. Быть невидимкой я умею, но что, если от меня потребуют какой-то подлости? И как поступят победители с запрещенными книгами из Национальной библиотеки? Я несколько раз переписала список, который дал мне Лунный Луч. Я еще ничего не придумала, но чувствовала, что эти копии пригодятся.

В Женеве генеральный секретарь Лиги Наций официально передал испанские сокровища франкистам, среди которых был и Граф-Герцог. Наверняка все прошло очень цивилизованно, и участники церемонии с обеих сторон пожали друг другу руки. После передачи прав война считалась окончательно проигранной. Бланка оставалась в Женеве, поскольку не могла ни выехать в другую страну без паспорта, ни вернуться на родину без риска выстудить сердце, как Мачадо.

Госслужащим обещали возможность вернуться в Испанию, если они подпишут письмо, в котором выразят раскаяние в том, что сотрудничали с республиканским правительством, и поклянутся в верности новому режиму. Бланка отказалась. Она сотрудничала с республиканским правительством, потому что считала, что это правильно. Сказать, что она ошибалась, все равно что отказаться от себя, даже если клятва в верности франкистам будет ложью во спасение.

Разошелся слух, что Франко дарует всем амнистию, и даже на разоренных мадридских улицах говорили, что тем, у кого руки не запятнаны кровью, нечего бояться. Идея с покаянным письмом принадлежала Графу-Герцогу, который при каждом удобном случае похвалялся, что это он убедил новое правительство в полезности опытных госслужащих. Вскоре стало понятно, чего он хочет за это свое великодушие.

Доставленные в Женеву ящики с книгами таили в себе сюрприз. А для архивариуса вроде Бланки Часель сюрприз означает только одно – неучтенные предметы. Заканчивая сверку книг из дворца Лириа с моей картотекой, Бланка обнаружила ящик без номера, на который не было документов, и решила вскрыть его. С тех пор как она отказалась подписать прошение о переходе на службу новому правительству, Граф-Герцог ходил за ней по пятам. Так что едва Бланка извлекла из ящика шкатулку с рукописью “Песни о моем Сиде”, на нее упала зловещая длинная тень. Бланка никогда не видела столь жадного выражения на лице. Она испугалась. Настолько, что поступила совершенно несвойственно для себя – пронзительно закричала.

К ним тут же сбежались люди и в изумлении уставились на находку. Граф-Герцог зашелся в нервном кашле. Вожделенная рукопись была прямо перед ним, но недоступна. Чтобы отвлечь внимание, он спросил Бланку, что за черточка и дуга нарисована на карточках, которые лежат на столе, – дескать, любопытный символ.

Бланка на миг остолбенела, но тут же нашлась:

– Такая отметка есть на всех карточках предметов из коллекции герцога Альбы. Пометили, чтобы они не затерялись среди других экспонатов.

В результате Граф-Герцог покинет Женеву, так и не прикоснувшись к предметам, помеченным моим рисунком. Порой мне кажется, что это вовсе не свидетельствовало о его неспособности украсть их, а было своеобразным знаком уважения к нашим усилиям. Бланка ничего не знала о Графе-Герцоге, но правильно истолковала его взгляд. Она решила, что нужно срочно известить меня о том, что некий господин со стеклянным глазом жаждет завладеть “Песнью о моем Сиде” и какой-то другой книгой, которой нет в описях, но которую я должна защитить от этого хищника.

Она заметила, что один из членов франкистской делегации с подозрением поглядывает на Графа-Герцога, и сочла, что это шанс.

– Не сочтите за