Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Франкист уставился на нее как на помешанную, и Бланка поспешно добавила:

– Касающееся деятельности вон того сеньора…

Оба взглянули на Графа-Герцога, и франкистский чиновник ответил:

– Буду рад помочь, сеньорита Часель. Позвольте и мне представиться: Луис Менендес Пидаль.

Франкисты вошли в Мадрид 28 марта, и жители встречали их как героев, позабыв, что еще недавно они были врагами. Националисты, как все их отныне звали, раздавали хлеб, а ни один голодающий не устоит перед хлебом. Когда я расплакалась, тетя подумала, что это от чувств. Но я плакала от страха за Карлоса.

В тот день, вместо того чтобы пойти на работу в библиотеку, я затащила Карлоса к себе в комнату. Я хотела, чтобы на моей подушке остался его запах. Ему нельзя оставаться в городе! Все знают, что он из Красной медбригады.

– Я не брошу тебя. Будь что будет. Если тем, кто не запятнал себя кровью, и правда нечего бояться, я в безопасности. Я в жизни не брал в руки оружия, тому полно свидетелей.

– Просто ты пообещал это тете.

– Потому что нельзя одной рукой спасать жизни, а другой отнимать их.

Нам рассказали, что улицы запружены людьми, каждый вскидывает руку во франкистском приветствии, и желающих приветствовать новую власть столько, что кажется, будто вся Испания стала пятой колонной. Я мрачно подумала, что, возможно, франкисты привезли сторонников с собой, чтобы выглядело так, будто Мадрид восторженно встречает освободителей.

Оказалось, что франкисты любят маршировать даже больше, чем коммунисты. В сравнении с ними республиканские ополченцы казались детьми, влезшими в отцовские ботинки. Ужас, который раньше наводили обыски и революционная крикливость коммунистов, с приходом Франко выглядел бледной и жалкой пародией. Националисты обладали пугающим талантом к грандиозности. Даже их безупречно отглаженные синие рубахи и молодцеватая дисциплинированность наводили на мысль, что и убивают они эффективнее.

Наш консьерж перекрасил все свои рубашки в синий цвет и сжег в отопительном котле все, что могло вызвать ассоциации с Республикой. Я так и не узнала его имени, но когда националисты вошли в Мадрид, он постучал в нашу дверь и протянул Ангустиас одну из своих синих рубах:

– Для доктора.

А я отдала ему весь свой бумажный зоосад, письма Бланки, и попросила сжечь их, прежде чем националисты замарают их своей противоестественной чистоплотностью. Бланка была светом, а время света кончилось. Консьерж молча кивнул и ушел. Карлос повесил рубаху в шкаф – он не собирался надевать ее, но жест этого человека его тронул.

Некоторые мои коллеги приветствовали победителей с крыши библиотеки, пока я дома обнималась с Карлосом. Они и вправду чувствовали себя освобожденными, когда поднимали двухцветный флаг франкистов вместо трехцветного республиканского под крики “Да здравствует Испания!” и вскидывали ладонь в фашистском приветствии. Но я уже ничему не удивлялась. Я не сомневалась, что большинство не имеет никакого отношения к полумифической пятой колонне, они просто стремились заслужить прощение триумфаторов – и хлеб, прежде всего хлеб. Хлеб означал жизнь и окончание войны.

“Песнь о моем Сиде” торжественно вернулась к Роке Пидалю, а через несколько лет оказалась в Национальной библиотеке вместе с ларцом-замком. И все благодаря Бланке и ее находчивости в схватке с Графом-Герцогом, чьи преступные намерения стали еще менее осуществимы после публикации в прессе приблизительно таких статей:

Отважные сотрудники Генерального управления изящных искусств спасли из лап красных грабителей большое количество испанских шедевров церковного искусства, рукописей, документов, которые коммунистические негодяи намеревались обменять за границей на оружие. Об этом вопиющем факте сообщал сам директор Национальной библиотеки дон Мигель Артигас. Среди величайших памятников испанской культуры, которые были бы утрачены, если бы не решимость, проявленная нашими служащими при их спасении, находится рукопись “Песни о моем Сиде”, принадлежащая семье Пидаль и считавшаяся утерянной с начала войны. Теперь, когда порядок восстановлен, первостепенной является задача по возвращению бессовестно изъятой марксистскими ордами собственности владельцам, включая передачу бесценного манускрипта дону Роке Пидалю.

В таком духе были выдержаны первые сообщения о том, что “Песнь о моем Сиде” найдена в штаб-квартире Лиги Наций. И если я сейчас могу воспроизвести их более-менее близко к тексту, то вовсе не потому, что обладаю выдающейся памятью, а потому что с тех пор все новости были написаны приблизительно в одном стиле. Ни единого упоминания о работе республиканских служащих по спасению культурного достояния от войны. Ни слова о том, как франкисты бомбили конвои с картинами. Всего за несколько дней новое правительство превратилось в самого страстного защитника культуры, какого только можно себе представить. Красные хотели обменять “Менины” Веласкеса на бомбы. Красные хотели отделаться от “Сида”, потому что он был христианином. И многие верили, все ведь помнили, как сжигали церкви.

Эту ложь так часто повторяли, что мне и самой иногда казалось, что мы никогда не существовали. Или, по крайней мере, не спасали испанские сокровища – сначала от собственных единомышленников, а потом от бомбардировок и пожаров. Франкисты вцепились в истории об утраченных предметах, особенно о золотых монетах, которые так и не нашли, чтобы обвинить в воровстве тех, кто был слишком известен и кого нельзя было просто стереть из памяти. Их обвинили во всех грехах. Мы же были невидимками. Мы ворочали ящики с картинами и книгами, хотя сами едва передвигали ноги. Мои товарищи молчали об этом. Многие так и умерли молча.

Но без нашей невидимой работы значительная часть испанского наследия просто погибла бы. Франкисты обезглавили Лопе де Вегу, но выиграли право переписать историю. Ведь битвы всегда велись за право рассказывать, и потому книги так опасны.

В те первые дни я отказывалась выходить из дома, боялась, что, вернувшись, не обнаружу Карлоса. Анхель Лопес сообщил, что власти контролируют все выезды из Мадрида, но он не терял надежды, что сможет вывезти Карлоса в деревню, когда станет поспокойнее. Я пыталась преодолеть упрямство Карлоса, поскольку ни капли не доверяла тем, кто так легко врал о нашей работе. Я помнила, что в Севилье в отместку за смерть пятнадцати человек убили тысячи. Не было никаких оснований думать, что в Мадриде будет иначе.

Вскоре явились неоспоримые доказательства того, что я не ошибалась. В столице начались репрессии, в течение нескольких недель убили сотни человек. Ангустиас ежедневно приносила новости о расстрелах, совсем как в первые дни войны. Тетя расспросила своих подруг, тех двух дам в черном, что часто заходили к нам в начале франкистского мятежа, не обыскивают ли пансионы. Она тоже боялась за Карлоса.

Тогда-то я и узнала,