Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

сможем одолеть значительно превосходящего противника, но и выполнить главную задачу: не пропустить его к Севастополю. По донесениям наших лазутчиков интервенты собрали в Евпатории более шестидесяти тысяч солдат. Мы наберём тысяч тридцать. Пушек у них более ста тридцати. У нас – около ста. При таком соотношении можно драться.

…Всё это говорилось тогда, когда Меншиков прибыл на место. По своему обыкновению он предварительных распоряжений при отсутствии штаба не сделал, из-за чего в русском лагере царили сумятица и неразбериха. Прибывающие части располагались по своему разумению в ожидании дальнейших указаний, а их, этих указаний, всё не было и не было. Из-за этого не оборудовались позиции – какой смысл это делать, если полк вдруг назначат на другое место? Из-за этого никто не знал, будет ли сражение вообще или нет, или, постояв друг против друга, противники разойдутся. Никто ничего не делал! Это было страшное детище долгое время внедрявшегося Меншиковым абсолютного единоначалия и лишения высших офицеров всякой инициативы. Впрочем, многие из этих офицеров тоже были результатом желания Меншикова окружить себя людьми не «умничающими», слывущими лишь аккуратными исполнителями. Катастрофический результат принесла политика Меншикова и военного министра Долгорукова выдвижения на высшие посты пожилых офицеров и генералов, но не просто пожилых, а тех, которым всё равно – где служить: в инфантерии или кавалерии, командовать артиллеристами или сапёрами. Они послушно подчинялись. А для остальных любое несанкционированное действие немедленно стоило званий, карьеры, доброго имени…

…Мужественная речь Главнокомандующего не была услышана Петровским и Титовым. Они лихорадочно готовили позицию своей батареи, которую буквально накануне, после нескольких дней бездействия, сообщил им запиской от командующего солдат-жалонер. И это им ещё повезло, потому что на фронте, растянувшемся на семь вёрст, были вырыты всего два (и оба – без приказа) ложемента для орудий! Все остальные остались открытыми и не защищёнными ничем, даже там, где ожидался главный удар по русским позициям. Ходили разговоры о какой-то перестрелке с французами и о том, что ночью верстах в десяти можно уже видеть костры главного лагеря противника.

Буквально накануне сражения прибыл ещё один полк – Угличский. Офицеры его были в растерянности, потому что этого полка как бы и не было – никто не ставил им задачу, не указывал место в строю фронта. Для наблюдателя всё левобережье Альмы представляло собой ничем не оправданный хаос: двигались полки на места, указанные им в последний момент, перевозились орудия… По приказу светлейшего князя артиллерийские ящики с боеприпасами были отнесены на две версты от самих орудий.

На другой стороне ничто не говорило о какой бы то ни было подготовке: курились дымки костров, не было никакой суеты… Казаки, наблюдавшие за морем с высокого утёса в устье Альмы, сообщили, что у берега стоят уже восемь хорошо оснащённых орудиями пароходов.

Титов, плохо представлявший себе артиллерию на земле, так и сказал майору:

– Осип Иванович, я же в этом ничего не понимаю. Вот палить я умею из любых пушек. Поэтому в случае дела готов стать к одной пушке или к нескольким орудиям, если доверите. А пока давайте я буду землекопом. Полагаю, что сейчас это – самое важное.

Петровский внимательно посмотрел на него:

– А ты, оказывается, ничего, лейтенант. Действуй.

…Титов орудовал лопатой яростно, но неумело. Пожилой солдат, раздетый до исподнего, копал рядом. Искоса понаблюдав, он остановился, сказал:

– Вы, ваше благородие, так не налегайте, легче держите струмент, а то руки-то не привыкши, собьёте в один секунд. Такое дело нельзя делать, как тяжкое. Ты ему дашь понять, что тебе тяжело, а оно тут же на тебя тяжестью навалится. К копанию или если дерево там рубить или пахать, надобно лёгко подходить, радостно, с улыбкой, будто ты с этим делом игру какую ведёшь. И всё у тебя получится играючи, работа тебя щадить будет…

– А война – это тяжёлая работа?

– А как жа! И с ей так же надо. Если кто о смерти думает, так ведь и убьют его. А ежели думаешь: ну, убьют так убьют, не убьют, так живой останусь, вот тогда тебя пуля или боньба обойдет…

– Ну, спасибо за науку. Я попробую.

Он попытался представить, что не предмет, несущий смерть, будет стоять в этом углублении, а копает он пруд в своём саду, чтобы на берег его вышла прекрасная девушка и восхищённо всплеснула руками, и посмотрела на него с благодарностью. И явственно почувствовал, что дело пошло быстрее…

Рано утром Меншиков, располагавшийся вместе с приближёнными и резервными подразделениями за линией фронта, был сильно обеспокоен сообщением о каком-то неопознанном движении в тылу. Мгновенная догадка о том, что противник высадил десант ещё в одном месте и приближается, чтобы напасть с тыла, родила мгновенно приказ резервам развернуться, чтобы встретить угрозу. Впрочем, уже через малое время выяснилось, что это приближается ещё один опоздавший полк. Меншиков с наслаждением отчитал командира Московского полка, сказав, что только боевая ситуация мешает ему отстранить от командования и разжаловать его. Несколько успокоившись и так и не дав никаких распоряжений о том, где располагаться полку, он стал с возвышенности осматривать предполагаемое поле боя.

За широкой долиной, за Альмой (ему говорили, что турки называют речку Алма, но он не взял это название на вооружение и продолжал называть её так, как привыкли говорить русские), на возвышении стояли сёла Алма-Тамак, Бурлюк, возле которого и проходила дорога от Евпатории на Севастополь, а дальше всех от берега моря – Тарханлар. Меж ними тоже было немало строений, и от Тарханлара до моря буквально все свободные пространства были усажены виноградниками. Листья на кустах уже побурели, поблёкли и уже начинали сливаться цветом с бурыми окружающими голыми горами. Против левого фланга было какое-то шевеление, но Меншиков отбросил опасения, имея в виду крутизну берегов Альмы в том месте. С пароходов там высадить десант тоже невозможно… Мысль о пароходах вернула его в Севастополь. Для защиты города там по его приказу были оставлены только флотские экипажи, резервный батальон и одна пехотная дивизия под неудачным 13 номером. С такими силами возможную атаку с моря выдержать было невозможно, особенно если противник сумеет как-то прорваться здесь, на Альме. Тогда город можно будет брать голыми руками. Но Меншиков, верный себе, по-прежнему считал, что главные события войны происходят там, где находится он, что именно он – одна из тех личностей, которым судьба доверила вершить историю. Все прочие (за исключением, конечно, императора и ещё нескольких людей) всего лишь пешки, которыми можно жертвовать для достижения главной цели…

Только накануне Александр Сергеевич