Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

…Последнее, что сделал светлейший князь на своём командном пункте, – он написал краткую записку императору и подозвал к себе своего адъютанта Грейга. Вручив ему донесение, Меншиков сказал:

– Кроме этого расскажите государю всё, что вы сейчас видите.

…Если на левом фланге и в центре отступление было проведено хотя и с потерями, но командиры сумели вывести остатки своих частей организованно, то рядом с горой шло просто бегство – беспорядочное и бестолковое. Широко раскрытыми глазами Грейг смотрел на горы тел русских и вражеских солдат, и в какой-то момент почувствовал ужас перед тем, что и как он должен доложить императору. Ему впервые довелось быть если не участником, то близким свидетелем боя, и сразу такое побоище!

Память о сражении, семь дней непрерывной курьерской скачки, прибытие в Гатчину, чтобы немедленно попасть на приём к Николаю I, – всё это потрясло адъютанта настолько, что ему пришлось собрать в кулак своё мужество. Он вручил государю послание Меншикова и видел, как невозмутимое лицо самодержца расплывалось в растерянности. Николай с удивлением оглядывал многочисленных собравшихся, ожидавших вестей из Крыма, потом с трудом произнёс:

– Здесь сказано, что ты должен дополнить сообщение устным рассказом.

Грейг, и без того стоявший навытяжку, стал как струна и звонким молодым голосом начал говорить такое, во что ум отказывался верить, что повергало сердца в смятение, и хотелось зажать уши, только бы не слышать страшные слова.

Когда он умолк и глянул на императора, он испугался: по лицу самодержца государства российского обильно текли слёзы…

Николай подбежал, схватил Грейга за плечи и тряс его сильно и всё повторял несколько раз:

– Да ты понимаешь ли, что говоришь? Да ты понимаешь…

Царедворцы ловко смягчили удар, заговорив о том, что молодой человек слишком эмоционально воспринял первое в жизни сражение, что когда он отдохнёт после недельной скачки, то мир окрасится для него в более светлые тона… Император охотно ухватился за протянутую ему соломинку, рассердился, выбранил Грейга и отправил проспаться.

Только позже, наедине с собой, он вспомнил свои плохие предчувствия по отношению к этой высадке в Крыму и решил: случилось то, что приготовила судьба. И никто не виноват. А ведь как славно всё начиналось! Закавказье, этот… «Перваз-Бахри», Синоп, Балканы… Правда, есть ещё Аландские острова, Бомарзунд, блокада Балтийского моря… Но это всё – мелочи по сравнению с Севастополем. Нужно что-то делать…

Перед ним открылась истина: утешительные вести от Меншикова были пудрой, которой он обильно посыпа́л истинное положение вещей. А сейчас, когда никакая пудра не могла бы прикрыть зияющую рану, князь поступил так, как поступают многие врачи: сорвал повязку, чтобы процесс заживления пошёл быстрее…

И Николай Павлович успокоился.

9 сентября потерпевшие поражение войска добрались до Севастополя. Светлейший князь, генерал-адъютант его величества, адмирал, морской министр, Главнокомандующий крымскими морскими и сухопутными силами Александр Сергеевич Меншиков встретил неудачу такого масштаба впервые в жизни. Но не потому, что он был выдающимся полководцем и одерживал только победы. Да, в молодости он проявлял храбрость, но только личную. Этим всё и ограничилось. Про командные его способности говорили, что Суворов не взял бы его к себе даже унтер-офицером, а что касается моря, то он ни разу не бывал на борту какого-нибудь корабля, даже будучи уже морским министром.

Он был весь усыпан орденами, полученными не за победы, а за умелое лавирование в волнах придворных интриг, за паркетные баталии. Но, озабоченный тем, как он выглядит в глазах окружающих, он убедил всех (и в первую очередь двух императоров) в своём полководческом таланте и беспрестанно жалил своими остротами и сочинёнными им анекдотами не только своих недоброжелателей-завистников, которые вполне заслужили такое отношение, но и тех людей, которые видели и прямо указывали на его бездарность и полную бесполезность для Отечества. Увы, эти немногие протестные волны разбивались о незыблемый утёс благоволения императора, верившего в гениальность Меншикова.

Именно поэтому князь, уединившись и никого не допуская к себе, сочинял подробнейшее донесение о сражении на Альме, где говорил о подготовке (которой не было вообще) к битве и своих замыслах боевых действий (во время которых каждый сражался как умел и как мог, не имея не только общего плана, но и конкретного приказа). Он писал о никуда не годной подготовке войск, о трусости и предательстве офицеров… Он нагромождал горы лжи и клеветы для того лишь, чтобы не был задан один– единственный вопрос: а что делали лично вы пять месяцев с момента назначения в Крым? Всего лишь присылали рапорты о победах, добытых не вами, а Нахимовым, Бутаковым, Корниловым?

Была у князя удивительная способность: когда он изворачивался и придумывал свой вариант хода событий, клевеща на соратников, он постепенно проникался верой в сочинённую им «правду». И уже настоящие слёзы обиды выступали у него на глазах, и тайное сознание собственных ошибок и просчётов оборачивалось настоящей горечью от измышленных им ошибок и просчётов соратников.

Он не вспоминал о том, как вышучивалось в его окружении всего две недели назад забавное известие, которое Меншиков получил из Дунайской армии. В нём сообщалось, что союзники грузят войска на корабли и собираются идти к берегам Крыма. Да и вообще о девятом вале войны, который уже катился на Россию, никто не думал. Только Корнилов, Нахимов да вот ещё недавно появившийся Тотлебен надоедали всем своими предупреждениями и просьбами об укреплении обороны.

Как часто уже бывало, совершенно неожиданно ему в голову пришла мысль о том, что союзники попытаются отрезать южную часть Крыма от России, лишив здесь армию и помощи, и любого снабжения. Ему и в самом кошмарном сне не виделось, что Севастополь ещё не взят только потому, что союзники тоже запутались в своих предположениях о возможностях обороны города. Не могли же они допустить, что в северной своей части Севастополь прикрыт лишь одним «укреплением» – кирпичной стенкой в три кирпича, которую любое орудие уничтожило бы полностью после двух выстрелов. Не могли они допустить и то, что так часто возможно в России: из кирпича, отпущенного когда-то на строительство этой оборонительной стены, как-то сами собой построились в Севастополе кирпичные дома, а сама стена стала значительно тоньше и короче. Словом, только мужеству участников альминского сражения и немалым потерям союзников Севастополь был обязан тем, что его ещё не штурмовали…

Зародившаяся мысль о возможном окружении мгновенно привела к действиям: как всегда суетливым и понятным только самому командующему. Уже