Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

«Наши укрепления принимают более и более грозный вид, на некоторые вытащили бомбические 68-фунтовые пушки… мы можем надеяться отстоять сокровище, которого русская беспечность чуть было не утратила».

В конце месяца гарнизон удалось пополнить за счёт всё-таки «выбитых» Корниловым у Меншикова трёх полков и двух батальонов черноморцев. Вспомнилось, как он сам вздохнул с облегчением: теперь можно было укомплектовать бастионы оружием и людьми. Этим деятельно занялся Нахимов, который чувствовал себя на бастионах, как у себя на своём корабле, – хозяином, который отвечает за всё. И в результате сложения всех этих усилий сегодня, в первых числах октября, в гарнизоне уже 35 тысяч человек, а укрепления вокруг города продолжают трудами Тотлебена, Нахимова, Истомина и тысяч защитников Севастополя расти и расширяться…

Только радоваться этому мешает какое-то смутное предчувствие неожиданностей и неприятностей. Корнилов каким-то шестым чувством получил твёрдое знание о том, что вот-вот должен произойти взрыв, и война под Севастополем из приготовительной стадии резко перепрыгнет в стадию горячую, смертельную, будет пересечена линия между жизнью и смертью…

Сегодня уже поздно. Это может случиться завтра.

Сделав запись, Владимир Алексеевич взялся за письмо домой. С женой Елизаветой Васильевной и своими детьми (их у него было пятеро) виделся теперь он редко и всячески старался улучить минуту для письма. Вот и сейчас он сообщил последние новости от общих знакомых, о положении в городе:

«День прошёл спокойно, но это не мешает и их и нашей работе, всё укрепляемся и укрепляемся. Бог да хранит Вас. Благословляю Вас, весь Ваш», – закончил он письмо, подписался.

Спохватился, что в начале письма забыл поставить дату, и написал: «4 октября 1854 года».

Явился с докладом капитан-лейтенант Попов. Выслушав его и поставив задачу по снабжению бастионов снарядами на завтрашний день, Корнилов вдруг подошёл к нему и сказал убеждённо:

– Завтра будет жаркий день, англичане употребят все средства, чтобы произвести полный эффект. Боюсь, – будут большие потери, ведь наши ещё не были под сильным обстрелом, к этому ещё нужно привыкать. Но я уверен: наши молодцы скоро устроятся; без урока же сделать ничего нельзя. А жаль… Многие из нас завтра слягут…

Услышав в словах Корнилова горькую ноту, взволнованный Попов стал говорить что-то о том, что, конечно, все мы под Богом ходим, но и поберечься-то тоже надо, особенно командующему.

– Да и сам государь велел вам беречь себя!

Корнилов недоумённо посмотрел на офицера:

– Не время теперь думать о безопасности; если завтра меня где-нибудь не увидят, то что обо мне подумают?

Попов ушёл. Владимир Алексеевич глянул на свои золотые часы с боем: до утра оставалось шесть часов.

…Он был уже на ногах, когда загремели орудийные залпы. Нет, это была не обычная перестрелка или пристрелка батарей. Гул всё ширился, сливаясь в один сплошной звук, вот и наша сторона стала отвечать: всё чаще и чаще, две волны будто ударялись друг о друга и падали с небес на землю, на город, на всех его жителей. Стреляли на севере и на юге, стреляли из-за линии обороны, стреляли с берега и с моря. Ошеломлённые такой мощью люди не сразу понимали, – что это такое, что делать, куда укрыться? Паники на улицах не было, но шло непрерывное движение людей, которые уже стряхнули с себя наваждение первых минут и приняли для себя решение, – что именно это такое и что делать. Мысль об укрытии была подавляющим большинством отвергнута как мешающая действовать. Корнилов на своём коне бешено мчался по улицам, рядом, чуть отстав, скакал капитан Жандр – флаг-офицер, помощник, телохранитель, друг. Остальные всадники немногочисленной свиты чуть отстали, и немудрено – за таким наездником, как Корнилов, угнаться было трудно.

Командующий направлялся в первую очередь на четвёртый бастион. Почему-то в него закралось сомнение в благополучии этого укрепления, хотя накануне он был там и видел деятельные работы и офицеров, которых всех знал как толковых и опытных. Видел и солдат, трудившихся без устали. Многие из них отказывались смениться, отработав помногу часов в тяжёлых условиях. Но Корнилов по самому началу обстрела определил, что удар был нанесён в первую очередь именно четвёртому бастиону, а потому и стремился скорее туда попасть.

Доложили, что по бастиону ведут огонь и французские, и английские батареи. Корнилов приказал сопровождающим оставаться на месте, а сам пошёл вдоль орудий. Разговаривал с солдатами, задавал вопросы. Обычное поведение высшего офицера в обычной обстановке. Но он – высокий, прямой, с умным взглядом и лёгкой улыбкой – шёл не на плацу, не на учениях, а под летевшими бомбами, шёл спокойно и невозмутимо между разрывами, подходил к орудию, спрашивал:

– Все целы?

Ему отвечали. Мрачнел при известии об убитых. Шутил, чтобы приободрить:

– Тут за бастионом наша батарея у вас над головами стреляет. Не беспокоит? Может, пожалеем англичан, скажем, чтобы наши стрелять перестали? А?

– Так ведь, ваше высокоблагородие, вместе стрелить поспособней будет! Вместе, глядишь, и задавим этого наглийца!

– Верно! Давите его, наглийца этого, чтоб неповадно было на Россию-матушку войной идти!

Во всех таких разговорах не было ни грана показного, не было артистизма, фальши. И все это чувствовали. И все за это любили Корнилова…

На пятый бастион попасть оказалось ещё труднее. Французы почему-то перенесли огонь на склон холма между бастионами, видимо, заподозрив, что там могут оказаться скрытые батареи. Скакать по склону, где непрерывно гремели взрывы, конь Корнилова явно отказывался, всё его естество чувствовало опасность, и он никак не мог себя заставить выскочить на открытое пространство. Капитан Жандр, стоявший рядом с вице-адмиралом, с удивлением услышал, как Владимир Алексеевич склонился к конскому уху и сказал негромко:

– Ну что? Страшно? А думаешь, мне не страшно? Но надо, голубчик, надо!

После чего Корнилов легко вскочил на коня и тронул поводья, сказав Жандру:

– Не люблю, когда меня не слушают.

И помчался по склону, полностью положившись на удачу.

Прибыв на пятый бастион, они увидели примерно ту же картину, которая только что была на четвёртом: между разрывами бомб и вездесущей картечи, которая уже выкосила половину орудийной прислуги, расхаживал Нахимов, одетый точно так, как обычно был одет на корабле, – в чёрный сюртук с золотыми адмиральскими эполетами, со шпагой и головным убором, сдвинутым на затылок. Он всегда считал, что знаки различия даже в самом сумасшедшем бою должны быть видны, чтобы матросы видели – их командир с ними.

Обнялись. Нахимов коротко доложил положение. Корнилов тут же написал рапорт Главнокомандующему о неожиданно изменившейся ситуации.

«Его светлости князю Александру Сергеевичу Меншикову. 5 октября,