Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

пока противники сами не поймут бессмысленность сопротивления. Да и вообще – легче уничтожать города и крепости, если не видишь жертв, если сознаёшь, что реки крови этих недочеловеков не стоят капли крови европейской, американской или ещё какой-нибудь. И если солдатами и офицерами ещё соблюдались неписанные правила по отношению к раненым, пленным, женщинам и детям, то правительствами и высшими чинами чванливой Европы именно с этой войны все условности и остатки рыцарства были отброшены как ненужные. Стало можно делать всё! Именно с этой войны идеологически начинались отравляющие газы на Ипре, Герника и разрушение Сталинграда, блокада Ленинграда, тотальная бомбардировка Дрездена, атомные бомбы в Хиросиме и Нагасаки, оранжевая смерть в джунглях Вьетнама, все ковровые бомбардировки всех последующих войн, которые чаще всего будут вестись против заведомо слабого противника.

Всего полтора месяца назад был проделан самый первый опыт: десять дней огромный соединённый флот Великобритании и Франции уничтожал всеми своими силами на Аландских островах, между Швецией и Финляндией недостроенную крепость Бомарзунд с русским гарнизоном, который был вдесятеро меньше нападавших и всё же стоял, пока не закончились все боеприпасы. И вот теперь – Севастополь…

Когда Титов подошёл к дому Корнилова, ему объяснили, что командующий только что, несколько минут назад уехал на бастионы. Собирался вначале на Малахов, но потом вроде передумал, во всяком случае точно никто не знает, где его искать.

Огорчённый Титов стоял у входа, когда пожилой денщик тронул его за плечо:

– А ты, сынок, на третий попробуй податься. Они сегодня там ещё не были. Всё на другом краю. Дома появились, ничего откушать не изволили, и сразу туда… Шашку только взял и ушёл.

Титов вздрогнул:

– Какую шашку?!

– Да – какую… Обнакавенную.

– Толком отвечай, старик!

– Да какая на стенке у него висела, ту и взял.

– С бе-лой ру-ко-ят-кой?!

– Да навроде костяной… Никогда не брал, а сегодня, видать, понадобилась. Первый раз прицепил…

…Будто рядом взорвалась бомба. Оглушённый сказанным, Титов даже долгое время спустя не мог восстановить в памяти: что он делал в первые минуты после страшного известия. Наверно, он суетился, не зная, что предпринять, наверно, бросился искать коня, потом нашёл его, это уже наверняка, потому что опомнился он уже верхом, уже гнал коня на третий бастион, уже разрывы снарядов были всё ближе и ближе. Почему-то вспомнилось, что именно сегодня – ровно одиннадцать месяцев, как погиб Железнов…

По дороге узнал, что Корнилов всё же оказался на четвёртом, самом близком к англичанам и французам, с самого начала наиболее губительном бастионе, где непрерывно менялся состав орудийной прислуги, где земля, дым и огонь стояли сплошной стеной. Всё это увидел Владимир Николаевич сам, озираясь по сторонам и пытаясь найти хотя бы одно узнаваемое лицо. Офицер, показавшийся знакомым, прокричал, что Корнилов только что здесь был. Командующий считал, что обстрел так силён от того, что французы будут пытаться атаковать именно этот бастион.

– А потом ему сказали, что на третьем сейчас жарче всего, прислугу уже несколько раз меняют! Там англичане промедлили вначале, а сейчас бьют во всю силу. Так что теперь, лейтенант, он там вместе с Тотлебеном!

…А Корнилов с Тотлебеном, действительно, были на третьем бастионе некоторое время. Корнилову пришлось напрячь голос, чтобы солдаты услышали его слова:

– Ребята! Товарищи ваши заставили замолчать французскую батарею, постарайтесь сделать то же!

Тотлебен в это время выскочил на бруствер, в который непрерывно били ядра, понаблюдал за стрельбой и усмотрел ошибку в прицеливании наших пушек. Он остановил стрельбу, внёс поправки, велел не частить в стрельбе, а наводить точнее, чтобы каждый выстрел был «действительным».

Корнилов настоял на переходе на Малахов курган. Его пытались отговорить, но он непреклонно двинулся туда, и даже не по дороге, которая была хоть немного скрыта от противника, а вдоль траншеи, чтобы солдаты видели, что их командующий здесь, с ними…

Со стороны кургана, которая не просматривалась из окопов противника, Корнилова встретил выстроившийся в шеренгу возле каменной башни один из флотских экипажей. Моряки кричали «ура!». Корнилов остановил их:

– Будем кричать «ура», когда собьём английские батареи!

Батарей, бивших по башне, было три. Огонь всё усиливался, кругом лежали раненые. Выслушав доклад Истомина, Корнилов повернулся к Жандру:

– Ну, что ж, сейчас поедем в Ушаковскую балку, к Бутырскому и Бородинскому полкам, потом можно домой.

Флаг-офицер попытался отговорить Владимира Алексеевича, но безуспешно – тот направился к лошадям. Пролетели ядра – одно, второе… Корнилов посмотрел туда, откуда они летели, и вдруг увидел:

Оттуда

прямо на него

летело тёмное пятно

он понял —

это смерть

это её голова

летит к нему!

Громкий голос прозвучал в адском дыму и копоти, туче осколков, во всепожирающем пламени:

– Всё.

…Ядро попало прямо в шашку, висевшую у Корнилова на боку, переломило её пополам, раздробив верхнюю часть ноги и низ живота. Когда к нему подбежали, он успел сказать на непонятном языке какое-то слово «реникса»; узнав подбежавших, сказал им:

– Отстаивайте же Севастополь!

И потерял сознание. В себя пришёл лишь на перевязочном пункте. У него должны были быть невероятные боли, но никто не слышал его стонов. Через некоторое время боли стали совсем нестерпимыми. Корнилов вскрикивал, приходил в себя, сказал сопровождавшему его капитану Попову:

– Не плачьте, Попов. Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна…

Его пытался как-то успокоить Истомин:

– Тяжёлая рана, Владимир Алексеевич, но вы одолеете её, не смертельная она, наверно!

Говорил, твёрдо зная, что всё уже кончено, что уже никакая сила не спасёт любимца Севастополя. Корнилов чуть заметно покачал головой и сказал еле слышно:

– Нет, туда, туда… – он показал глазами на небо. – К Михаилу Петровичу…

Услышав имя Лазарева, Попов вскинул голову. Корнилов заметил движение, сказал ему:

– Неужели вы меня не знаете? Смерть для меня не страшна; я не из тех людей, от которых надо скрывать её. Передайте моё благословение жене и детям. Кланяйтесь князю и скажите генерал-адмиралу, что у меня остаются дети…

Потом он затих и лежал неподвижно и молча, сдерживая стоны. Услышав какой-то разговор у входа, спросил доктора Павловского – что там. Тот вернулся через минуту:

– Там лейтенант Львов пришёл, порадовать вас: английские батареи сбили, и всего только два орудия теперь обстреливают курган.

…Снаружи, действительно, стало тише. И все, кто находился в помещении, услышали, как Корнилов, собрав все силы, прошептал дважды:

– Ура. Ура.

И умер.

Всеобщий стон разнёсся над башней, над Малаховым курганом, над Севастополем. Он летел по линии обороны, и люди, услышав скорбную весть, прятали лица. Нахимов сумел проститься с другом только вечером. И страшно было видеть