Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

…Тогда же появился приказ Нахимова, содержавший совсем не приказные слова:

«Матросы! Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного края, Севастополя и флота! Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию. Мы сдружились давно. Я горжусь вами с детства. Отстоим Севастополь».

И вот сейчас севастопольцы стояли по берегам бухты и молча смотрели на то, как один за другим погружались в воду корабли. Да, среди них, действительно, были уже устаревшие, подлежавшие списанию, но всё равно – в них были вложены душа и труд черноморцев-севастопольцев, и на глазах многих из них блестели слёзы… Несмотря на то, что пока основная часть флота была цела, невредима и готова защищать город, каждый понимал, что морской части этой войны уже не будет. Начиналась война сухопутная, в которой придётся участвовать не только армии, но и морякам, и всем горожанам…

…Шли дни, когда не оказалось в Севастополе ни одного человека, который ничего не сделал бы для его обороны. Оборонительные укрепления по плану ставшего уже полковником Тотлебена возникали с фантастической быстротой, потому что не было нехватки рабочих рук – землекопами и переносчиками тяжестей становились и женщины, и дети. Эдуард Иванович, как метеор, носился от бастиона к бастиону. Он был похож на мага со своими математическими выкладками, он был непонятен, потому что за горами камней и земли, брёвен и досок только он один видел, во что они превратятся через несколько дней и как они будут работать, защищая солдат, матросов да и город, в конце концов! Тотлебен вызывал искреннее восхищение севастопольцев тем, что одно за другим вокруг города стали подниматься укрепления, при одном виде которых становилось понятно: Севастополь с наскока уже не возьмёшь!

Меншиков со своим непонятным стоянием в стороне и ожиданием неизвестно чего постепенно отдалялся в сознании людей: то ли это войско с главнокомандующим есть, то ли нет…

Он и ушедшие с ним полки существовали как-то отдельно от Севастополя: вести от Меншикова воспринимались как вести, например, из Петербурга или с Кавказа, несмотря на то, что тот находился рядом, в том же Крыму. Но те войска уже смотрелись как далёкие, потому что не находились в осаде.

До конца сентября настроение у Корнилова менялось от жертвенно-обречённого к уверенному в возможности выстоять до прихода помощи из России. Он не мог представить себе, что такая помощь и не предполагалась, и вопрос её оперативной отправки вообще не рассматривался. Такое не укладывалось у него в сознании, поэтому он был уверен и деловит, подвижен, весел и дерзок.

Уже через два дня после обсуждения вопроса о затоплении кораблей и острого разговора с Корниловым Меншиков отправил в Севастополь капитана Лебедева, поручив ему быть его глазами в городе, разузнать о том, что делается для его обороны. Корнилов разрешил капитану присутствовать на очередном заседании военного совета, цель которого он умышленно вызывающе сформулировал так: «Что предпринять по случаю брошенного на произвол судьбы князем Меншиковым Севастополя?»

Услышав такую формулу, Лебедев насторожился, но присутствовавшие стали расспрашивать его самого: чем сейчас занимается армия, что делает сам Меншиков, ведутся ли хоть какие-нибудь боевые действия против союзников?

Когда расспросы закончились, Нахимов, дабы не переносить лично на капитана пренебрежительный характер вопросов и смягчить ситуацию, сказал:

– А светлейшему скажите-с, что мы собрали совет и что здесь присутствует наш номинальный военный начальник, старейший из всех нас в возрасте-с и чине генерал-лейтенант Моллер, коего ввиду его полной бесполезности-с я охотно променял бы на…

В комнату со срочным сообщением вошёл мичман Костырев. Нахимов указал на него:

– Вот на этого мичмана-с.

Генерал Моллер, начальник Севастопольского порта, с трудом расслышав своё имя, попытался встать, но поняв, наконец, о чём речь, заявил:

– В связи со сложным положением я полностью подчиняюсь младшему по чину вице-адмиралу Корнилову.

Когда капитан Лебедев вышел, Корнилов оперся обеими руками об стол:

– А теперь прошу докладывать и предлагать.

Предложения посыпались одно за другим.

…Уже давно Владимир Алексеевич взял себе за привычку ежедневно делать записи в дневниковую тетрадь. Это были впечатления дня, какие-то наблюдения, выводы, мысли, которые не было нужды выкладывать на людях… В этот поздний вечер он по привычке полистал предыдущие страницы, чтобы проверить себя, свою реакцию на какие-то события:

«Должно быть, Бог не оставил ещё Россию. Конечно, если бы неприятель прямо после Альминской битвы пошёл на Севастополь, то легко завладел бы им»…

«О князе самые сбивчивые слухи. Что будет, то будет, а надо брать меры. Если князь отрезан и к нам опоздает?..»

«Целый день занимался укреплением города и распределением моряков… Итого у нас наберётся 500 резервов Аслановича и 10 000 морских разного оружия, даже с пиками. Хорош гарнизон для защиты каменного лагеря, разбросанного на протяжении многих вёрст и перерезанного балками так, что сообщения прямо нет!»

«…Что будет, – то будет, положили стоять; слава будет, если устоим; если же нет, то князя Меншикова можно назвать изменником и подлецом; впрочем, я всё не верю, чтоб он предал. По укреплениям работа кипит, даже усердствуют.

Войско кипит отвагой, но всё это может только увеличить резню, но не воспрепятствовать входу неприятеля.

О князе ни слуху ни духу»

«Князь должен дать отчёт России в отдаче города. Если бы он не ушёл бог весть куда, то мы бы отстояли. Если бы я знал, что он способен на такой изменнический поступок, то конечно никогда бы не согласился затопить корабли, а лучше бы вышел дать сражение двойному числом врагу.

Хотим биться донельзя, вряд ли это поможет делу. Корабли и все суда готовы к затоплению: пускай достанутся развалины. Вечер – в чёрных мечтах о будущем России»…

«О князе ни слуху ни духу… Укрепляемся сколько можем, но чего ожидать, кроме позора, с таким клочком войска, разбитого на огромной местности при укреплениях, созданных в двухнедельное время…»

«Неужели все войска похожи на армию князя Меншикова, а Меншиков состоит в числе лучших генералов!»

…Перечитывая эти записи, Владимир Алексеевич думал о том, что в этот сентябрь вместилось так много… не боевых действий, а труда! Труда изнурительного, ежедневного, интенсивного, труда добровольного, сознательного, когда каждый понимал: не сделаем – погибнем.

Тогда Корнилов получал донесения о том, что в стане противника тоже шли приготовления угрожающего характера: к Балаклаве и Камышовой бухте, где стояли англичане и французы, один за другим подходили грузовые пароходы и выгружали, выгружали… Выгружали, в том