Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

я всегда был его подчиненным и даже сегодня продолжаю им быть. Без него я вряд ли сражался бы в Барселоне так, как сражался; без него я бы не перенес чувства вины за создание той Наступательной Траншеи, хотя и спланировал ее с наилучшими намерениями. И я не устану повторять, что благодушие дона Антонио, его понятие о чести сгладили добрую половину моих ошибок, как на войне мы называем наши грехи.

В жизни всем управляет случай, этот элемент все может объединить. Вероятно, даже зная о том, что дон Антонио жив, я бы не стал пересекать половину Европы, чтобы его увидеть. Но новости о нем дошли до меня в тот самый день, когда я узнал о гибели Каррасклета. Нас оставалось все меньше и меньше. И дон Антонио заслуживал, чтобы я поприветствовал его в последний раз, пусть даже тайком.

Я отправился к Маленькому Фрицу и попросил у него разрешения поехать в Испанию.

* * *

Сеговия – это отвратительный кастильский город, более сырой и скучный, чем какой-нибудь краб. Его вычурной деталью является римский акведук, который посередине этого городка кажется роскошной туфелькой на копыте козы. Найти дона Антонио стоило мне большого труда, потому что я вынужден был действовать осторожно: когда Бурбоны кого-то ненавидят, их ненависть живет вечно; они передают жажду мести по наследству от отцов к сыновьям. Если бы меня поймали, мне бы не поздоровилось: каких бы наказаний они не придумали для инженера, который на протяжении полувека выделялся во время всех кампаний и всегда на стороне их врагов!

Итак, Сеговия. В подобных случаях лучше всего бывает расспросить ребят, которые играют на улице; они знают все уголки провинциальных городов. Поэтому я угостил ребятишек сладостями, но они не знали, о ком я говорю.

– Дон Антонио? Генерал?

Наконец один из них, самый смышленый, велел остальным отойти, подошел ко мне и сказал:

– Ах да! Этот хворый сеньор. Дайте мне денег, и я вас провожу.

Мальчишка отвел меня на маленькую безлюдную площадь и показал пальцем:

– Вон там. Это он.

Я увидел сутулую фигуру, сидящую на каменной скамье. Старик грелся на солнце, опираясь руками на набалдашник трости. Я заострил свое внимание, как меня учили в Базоше, но все равно не узнавал его. Куда делась его врожденная сила, его мужская энергия, которая всегда чувствовалась в приказах, обращенных к солдатам? От могучего человека, коим он был вчера, осталась только эта безвольная фигура на камнях. О боже, ведь рядом с этим человеком я шел в последнюю атаку, которую предприняли барселонцы в тот злосчастный день 11 сентября 1714 года. Я служил ему на протяжении долгого года осады, за пределами городских стен и внутри укреплений, и в глубине моей души всегда жила одна мысль, которая была основой моей жизни: «Дон Антонио знает, что делает, и я ради него готов на все». И от этой основы теперь не осталось ничего. Ничего.

Я снова посмотрел на старика: с тех пор, как я простился с Вильяроэлем, прошло больше тридцати лет, целая вечность. А он провел почти все это время в страшных муках и одиночестве. Кому, как не мне, было известно, что́ делают бурбонские тюрьмы с телом и душой человека! И все равно, боже мой, как он одряхлел и поник. Его взгляд потух, и он смотрел по сторонам, словно его голова была пустым ларцом, чердаком, затянутым паутиной, где живут только привидения.

Я остановился в двух шагах от каменной скамьи и снял шляпу.

– Дон Антонио? – спросил я. – Это вы, дон Антонио? Я Марти Сувирия.

Он устало поднял голову и взглянул на меня, закатив немного глаза, а потом медленным жестом, обычным для глухих, попросил меня приблизиться к своему уху.

– Сувирия, дон Антонио, – настойчиво повторил я, согнув спину. – Инженер и первый адъютант Марти Сувирия. Это вы?

Кажется, его лицо немного оживилось, и на нем промелькнула слабая улыбка.

– Присядьте здесь, юноша, – сказал он, указывая на скамью рядом с собой.

Я с удовольствием подчинился, несмотря на охватившую меня грусть. Со времен нашей последней встречи размеры его тела уменьшились вдвое, а черты лица казались неясными, стертыми и изнуренными. Отважный дон Антонио, непобедимый дон Антонио… что с ним сделали?

– Хороший выдался денек, черт возьми, – сказал он, подставив лицо солнечным лучам и закрыв глаза.

Грубоватые звуки его кастильского наречия вызвали в моей душе множество воспоминаний. Его слова, как и в былые годы, заставили меня подтянуться, потому что вслед за его «черт возьми» можно было ждать чего угодно: от сигнала к отступлению до приказа идти в атаку, в исходе которой никто не был уверен. Снова услышать его голос было приятно.

– Да, дон Антонио, – кивнул я с улыбкой на губах, держа в руках шляпу. – Сегодня прекрасная погода. И солнце пока светит.

– Сынок, я много думал о тебе, – произнес он.

Услышав эти слова, я проглотил слюну, опустив голову, чтобы совладать со своими чувствами. Сколько воспоминаний! Осада. Верность дона Антонио народу, к которому он не принадлежал. Этот ужасный, неописуемый день 11 сентября 1714 года. Последняя атака на стены, уже захваченные неприятелем, без всякой надежды на победу. И несмотря на это, мы оба были все еще более или менее живы. Мне не хватало половины лица, а он был изможден годами и тюремными решетками. Но мы оба еще жили на этой земле, над которой светило солнце. Я захотел поцеловать его в щеку.

Тут он обернулся ко мне и спросил ребячливо:

– Ты принес мне пирожные?

– Какие пирожные, дон Антонио?

Старик в сомнении открыл рот два или три раза:

– Пирожные с грецкими орехами. Ты ведь кондитер, да?

От человеческой глыбины, которой он был когда-то, не осталось ничего, ее разрушили бурбонские казематы. Когда Вильяроэля арестовали в том ужасном сентябре 1714-го, его раздавленная нога еще не зажила, и он лежал в постели. Но даже в этом состоянии его заставили пройти половину Пиренейского полуострова в колонне связанных друг с другом узников. Потом дон Антонио провел долгие годы в тесных и темных камерах, и отпустили его, только уверившись, что он ни на что не годен и совсем выжил из ума. Рассудок его так помутился, что Вильяроэль уже не понимал, что вокруг происходит. Бедный дон Антонио… неудивительно, что я его не узнал! Бурбонские тюрьмы были способны раскрошить любую скалу, согнуть любое железо; и десятилетия в казематах превратили его в говорящее полено.

Одинокая слеза сорвалась с моих ресниц и устремилась вниз по маске. Я прошел половину Европы, чтобы сказать ему,