Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Само собой разумеется, законы военного времени гласят, что с противником, который сдается, следует обращаться вежливо и по-христиански, но законы гнева говорят другое. И вот что: если ты стрелял в несчастных, оказавшихся в ловушке на мосту, пытался их уничтожить пулями и снарядами, безжалостно и немилосердно убивая и калеча людей, то, когда они на тебя нападают, ты не можешь помириться с ними со словами: „Я очень обо всем сожалею, друзья мои, и сдаюсь. Вы победили, я вас поздравляю. Можно мне теперь отправиться домой?“ Мы убили их всех до единого.

Но мы все-таки добрались до другого берега, вражеская артиллерия наконец смолкла, сопротивление противника было подавлено. Наши солдаты распределились вдоль границы завоеванного участка и спрятались, пригнувшись к земле. Все шло хорошо, но тут я увидел, что Каррасклет смотрит на меня как-то странно. Его колени задрожали, как пламя маленькой свечи на сильном ветру, он не удержался на ногах и упал. Я подбежал, чтобы помочь ему: „Meu senyor, meu senyor!“

Я осторожно уложил его на землю, расстегнул его старый малиновый камзол и увидел на правой стороне его груди два маленьких отверстия, с виду совершенно безобидных. Однако мне сразу стало ясно, что через эти отверстия ускользала его жизнь, словно дым из трубы. Я двигался по мосту за Каррасклетом, и поэтому можно сказать, что его тело послужило мне щитом.

Его смуглое лицо так побледнело, что Барсело было трудно узнать. Лежа на траве, он смотрел на темно-серые заплаканные облака, на небо над Рейном, такое непохожее на небеса его родной Таррагоны. Потом Каррасклет посмотрел на меня, и в его взгляде было больше удивления, чем отчаяния. Он как будто бы не верил тому, что с ним произошло. Вдруг в его глазах загорелся какой-то свет, и Барсело задал мне вот такой вопрос:

– Enric, on som? (Энрик, где мы?)

– Meu senyor, – сказал я, – несмотря на все невзгоды, снаряды и бури, мы захватили остров Рейнах.

Я как сейчас вижу, что, услышав слово «остров», он задрожал, словно белка, попавшая в лисий капкан.

Каррасклет об острове ничего не знал. Он думал, что мы переходили на противоположный берег реки, когда на самом деле нам поручили захватить позиции, которые позволили бы нам контролировать ее. Ты сам был с ним знаком: ему не нравились карты, его не интересовало, где находится противник, он хотел только знать, сколько у того солдат. В тот день, третьего сентября, Барсело видел перед собой мост и, получив приказ наступать по нему, думал только о том, как достичь другого берега с наименьшими потерями.

– Остров… остров… – шептал он, и с каждым звуком оказывался все ближе и ближе к тому свету, отдаляясь все больше и больше от нашего мира.

Я смотрел только на Каррасклета и даже не заметил, что нас плотной толпой окружили опечаленные солдаты. Они замерли в ожидании, а когда Каррасклет испустил последний вздох, все хором взвыли, точно осиротевшее стадо. Мне не удалось сразу унести его труп: все солдаты батальона, один за другим, хотели пройти мимо погибшего и поцеловать его руку. Только после этого мы унесли Барсело с острова. Смерть еще сильнее иссушила его тело; чтобы перенести Каррасклета на другой конец моста, вместо носилок мы использовали его знаменитый синий плащ. Его левая рука бессильно свешивалась вниз, голова тоже повернулась налево, а рот был полуоткрыт, словно он просил за что-то прощения. Я приказал, чтобы труп очень бережно положили перед его палаткой, и нарочно трусливо ушел, не дожидаясь, пока его жена выйдет наружу и увидит покойника. Пережить такое у меня не было сил.

Так погиб Пере Жуан Барсело, уроженец Капсанеса, далеко-далеко от родных мест, сражаясь под флагом Марии Терезии Первой, императрицы Австрии».

* * *

После рассказа Энрика Петита мне стало так плохо, что я даже не смог напиться допьяна. Клянусь вам, я очень старался! И с Петитом случилось нечто подобное: мы провели остаток дня в моей палатке и пили, не переставая, но это проклятое немецкое зелье никак не ударяло в голову, словно печаль не позволяла нам захмелеть. Снаружи лил сильный дождь, и австрийский пейзаж, затопленный водой, за полотняными стенами палатки казался нам невероятно удручающим.

О том, что близко: Каррасклет не увидел того, что было прямо перед ним, – землю, по которой ступал. Когда он был молод, старая цыганка нагадала ему, что он умрет на острове, желая таким образом предостеречь от дальнейшей борьбы: бурбонские власти использовали крошечные острова, разбросанные вдоль средиземноморского побережья, в качестве тюрем. Цыганка хотела сказать, что его заключат в такую тюрьму, но Каррасклет был человеком, который все понимал дословно, если можно так выразиться. Поэтому на Рейне он считал себя в безопасности – о роковая ошибка!

– Смерть Каррасклета подорвала силы изгнанников, – продолжал Петит. – Терезета считала, что большинство этих людей – шайка лентяев, бездельников и грешников, и предложила им вознаграждение, если они вернутся в Испанию. Большинство согласились. Однако на тех, кто служил в армии, это предложение не распространялось, потому что она предпочитала удерживать нас при себе. Вот неудача! Без Каррасклета я снова стал пить, меня понизили в звании и наказали розгами. Повторяю, мне всегда не везло. – Он помолчал, а потом добавил: – Марти, как ты думаешь, мы когда-нибудь вернемся в Каталонию?

В тот момент я возненавидел себя за то, что освободил его. Не встреть я Петита, может быть, я никогда не узнал бы о гибели Барсело и мне не пришлось бы задумываться над вопросами, которые причиняют такую боль. Я встал на ноги и подошел к входу в палатку. Дождь продолжал лить, словно небо возмущалось происходящим на земле.

– Вернуться? – спросил я не столько Петита, сколько самого себя. – Зачем? Кого мы там сможем увидеть?

– Ну, кто-нибудь всегда остается, – возразил Петит. – Ты живешь в Берлине и не можешь знать всех новостей, но в Вене сообщество изгнанников постоянно следит за тем, что происходит в Испании. Может быть, тебе это еще неизвестно: бурбонские власти освободили Вильяроэля!

Вильяроэль! К 1743 году я уже несколько десятков лет ничего о нем не слышал. Вильяроэль жив и свободен! Я стал теребить Петита:

– Ты уверен? Это точно?

– Говорят, что его выпустили с условием, что он никуда не уедет из Сеговии. Бурбончик по-прежнему его боится, хотя Вильяроэль уже совсем одряхлел.

Дон Антонио де Вильяроэль Пелаэс, мой командир. В глубине души