Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

около нее, Вербом приказал снести тысячи домов на сорока улицах. И хотите знать, что было самое страшное, унизительное и подлое? В это трудно поверить, но Вербом собственной персоной командовал и руководил единственным в своем роде военным маневром: горожанам приказали снести собственные дома! И это еще не все: пределом мерзости и гнусности, низости и попрания всех божеских законов стало то, что эти самые горожане под прицелом тысячи ружей должны были перенести все камни до единого, чтобы они потом послужили материалом для возведения крепости Сьютаделья, которой предстояло следить за барселонцами и мучить людей, ставших узниками в родном городе.

И все это произошло из-за Йориса Проспера ван Вербома, мясника из Антверпена, любимого прислужника Филиппа Пятого[53].

* * *

Я убью его. Убью Вербома. И отомщу за дона Антонио. За Амелис. За наш дом, за то счастье, которым мы его наполнили. А теперь этот дом и это счастье были погребены у подножия крепостного бастиона.

К сожалению, Вербом обладал великолепной защитой, потому что проживал внутри Сьютадельи и построил в ее стенах часовню, чтобы не выходить за пределы крепости даже для того, чтобы молиться. Его личная охрана, многочисленная и очень опытная, состояла из двенадцати валлонских боровов; все они были ростом с колокольню и так мускулисты, что все их тела, за исключением разве что ногтей, покрывали бугры мышц. Охрана всегда была начеку, и немудрено: все горожане мечтали закидать камнями человека, построившего для них тюрьму. Я счел, что приблизиться к Вербому не представляется возможным, а даже если бы мне это удалось – как убить его и потом остаться в живых?

Я еще некоторое время изучал стены, бастионы и равелины Сьютадельи глазами инженера. А через некоторое время мои ноги, независимо от моей головы, привели меня на песчаный берег моря на краю Барселоны, на то самое место, где умерла Амелис, туда, где я в последний раз обнял ее 11 сентября 1714 года. Я подумал, что за мое тридцатилетнее отсутствие город изменился очень, очень сильно, однако этот уголок на берегу оставался нетронутым. Какой парадокс! Самые твердые камни не выдержали течения времени, а этот невзрачный песок, напротив, не сдвинулся со своего места, хотя и был материалом сыпучим и хрупким, слабым и непостоянным. Я сказал себе, что наша память действует подобным же образом: некоторые события, которые кажутся нам в определенный момент очень важными, должны, по нашему мнению, навсегда запечатлеться в воспоминаниях, но время проходит и стирает их, хотя механизм этого процесса недоступен человеческому разумению. А другие события, казавшиеся нам неважными и преходящими, возникают перед нами во всей красе, точно горные цепи пейзажа нашей памяти.

Так и случилось в тот день, когда я вернулся на песчаный берег Барселоны: мне не удалось припомнить большую часть операций и маневров, которые имели место тридцать лет назад, но я снова увидел глаза умирающей Амелис и слабый взмах ее руки. И отчетливее всего в моей голове прозвучали ее последние слова: «Martí, tingues cura de l’Anfan». Мне кажется, я уже рассказывал, что в Америке, когда мне довелось жить среди индейцев, моя возлюбленная Амелис явилась мне еще раз и повторила ту же самую фразу.

Так вот, сейчас я расскажу, как эти проникновенные воспоминания были прерваны самым грубым образом. Стоило мне уединиться на этом берегу, как тут же туда явился этот тип, Нен, консульский служащий. Его присутствие похерило мое одиночество, мои воспоминания и чувства.

Кажется, выражение моего лица было не слишком любезным, потому что он попытался извиниться:

– Я вам помешал?

Поскольку Марти Сувирия никогда не был сведущ в дипломатических приемах, я просто ответил ему:

– Убирайтесь отсюда.

Но он не ушел, а стал разглагольствовать.

– Мне жаль, что я вас отвлек, – сказал он. – Этот берег мне тоже многое напоминает. Когда я был ребенком, во время бомбежек города, я тоже жил здесь в палатке из ткани.

– Как все и каждый из барселонцев, – прервал я его резко. – Это было единственное место, недоступное вражеской артиллерии. А сейчас уходите и оставьте меня в покое.

Я отвернулся, чтобы больше его не видеть. Вдалеке портовые грузчики сновали туда-сюда. Несколько дюжин лодчонок, подобно морским муравьишкам, подплывали к большим кораблям, которые не могли достичь порта из-за песчаных мелей, принимали товары, а потом возвращались к берегу. Здоровый, соленый воздух Средиземного моря проник мне в легкие, и я на минуту забыл, где нахожусь и с кем говорю. Сам не знаю почему, я вдруг разоткровенничался, думая вслух:

– Моя жена умерла ровно на этом месте, на этом песчаном берегу. Знаете, нельзя обвинять одного человека в таком страшном несчастье, как осада города, в гибели целого народа. И все же есть человек, на котором лежит значительная часть этой вины, – это Вербом. Я ненавижу его с того самого дня, когда впервые увидел в далеком тысяча семьсот пятом году.

Я замолчал. За моей спиной волны, с шорохом ударявшиеся о берег, казалось, подтверждали мои слова. Нен выдержал уважительную паузу, а потом сказал:

– Мой отец тоже сражался на стенах города, а после войны ему пришлось отправиться в изгнание, как многим другим. Повзрослев, я отправился в Вену, чтобы разыскать его, но не нашел. Людям, покинувшим родину, часто приходится скитаться по всему миру. – Ветер растрепал его львиную гриву. Он пригладил волосы рукой и продолжил: – По крайней мере, мое путешествие по Австрии не прошло даром: мне удалось выучить немецкий, и благодаря этому, когда я вернулся в Барселону, прусский консул взял меня на службу.

Следующие слова вырвались у этого самого Нена, как ядро из жерла пушки.

– Я тоже ненавижу Вербома, – признался он откровенно. – И тоже хочу его убить. Пожалуйста, разрешите мне вам помочь.

Я умерил его пыл:

– Это вы серьезно? А почему вы вдруг захотели участвовать в такой опасной, безумной и рискованной затее? Чем лично вам так насолил Вербом? И, скажите на милость, почему вы его ненавидите?

– Позвольте мне, – сказал он, пытаясь спрятать от меня глаза, – не объяснять вам этого.

Теперь настала моя очередь повысить голос.

– Нет, я вам этого не позволяю! – воскликнул я. – Вы являетесь ко мне, как только я приезжаю в город, следите за моими передвижениями, выслушиваете мои откровения и выясняете мои намерения, а сейчас заявляете, будто вы наемный убийца! И вы хотите, чтобы я вам поверил, и предлагаете мне рисковать жизнью вместе с вами! За кого вы меня принимаете? Человек, желающий обрести союзника, должен быть откровенен.

Этот самый Нен сомневался; он сделал шаг