Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Я помню, как вырвал фитиль из рук одного солдата и сам поджег порох в кулеврине, самой меткой нашей пушке.

Секунду спустя голова Джимми разлетелась на куски, точно раздавленный помидор. Конь подпрыгнул несколько раз, а обезглавленное тело все еще держалось в седле, словно не понимая, что уже погибло. Из шеи, утратившей голову, забил фонтан крови полуметровой высоты и залил доспехи алым дождем. Мои артиллеристы подскочили от радости и, подняв кулаки, закричали: «Браво!» На французский лагерь упала тень отчаяния и замешательства. Герцог Бервик стал историей[46].

Французы так взбесились, что стали палить по нам из всех своих орудий. Наши отвечали, и грохот стоял невообразимый. Но меня это уже не касалось. И, по правде говоря, я пошел завтракать.

Почему я это сделал? Не знаю точно. Я любил его. Тогда почему? В тот краткий, кратчайший миг, пока горел фитиль, я увидел, как Джимми, простертый на своем королевском ложе, плачет, как маленький котенок, что случалось с ним после его великих побед. В такие моменты он бывал безутешен, и ты не знал, утешает ли его твое присутствие или, напротив, еще больше усугубляет его горе.

Но я увидел и другое: горы трупов, заполнявших бреши в стенах Барселоны. Это были не военные, а простые горожане, раньше занимавшиеся разными ремеслами; горожане, которые предпочли смерть, но не сдали врагу свои дома, разрушенные бомбами; старики, дети и женщины. Я убил его, потому что не мог поступить иначе.

Быть может, вам когда-нибудь казалось, что ваша рука вам не подчиняется. Мне вспоминается, что, когда я зажег фитиль, моим телом начали управлять таинственные нити, словно я превратился в марионетку.

Хотите верьте, хотите нет, но это не я выстрелил из кулеврины. Это сделали жертвы осады Барселоны.

На сегодня хватит.

Довольно.

Magna parens. Великая среди равных

О том, как Марти Сувирия, который всегда ненавидел Йориса ван Вербома, голландского инженера, служившего Филиппу Анжуйскому, и был ненавидим этим человеком, с большим трудом измыслил способ придать его вполне заслуженной страшной смерти благодаря своим знаниям в области фармакологии, полученным этим самым Сувирией во время его пребывания среди индейцев ямаси. Кроме того, здесь рассказывается о том, как этот самый Сувирия встретил одного очень дорогого ему человека, хотя данная история не имеет никакого отношения к смерти этого самого Вербома или почти совсем не имеет.

О том, что близко: иногда, в отдельных случаях, нам бывает трудно разглядеть то, что находится прямо у нас под носом. Почему так происходит? Ответить на этот вопрос нелегко. Скажу только, что я сам, обученный в школе, которая настаивала на необходимости присматриваться к мельчайшим деталям, тоже попал в эту ловушку. Да еще как!

Мне вспоминается одна осада из множества кампаний, в которых судьба вынудила меня принять участие. В тот раз я служил на стороне осаждающих и, выполняя свою работу инженера, заострил свое внимание на одном конкретном бастионе. Вам уже известно, что это такое: пятигранный выступ на крепостных стенах. Стоит нам захватить его, и крепость падет. Я велел артиллерии обстреливать бастион, а саперам – заминировать его. Почти целый месяц бастион был у меня перед глазами: на картах днем и в снах ночью. После штурма, сразу после того, как нам удалось его взять, я решил взойти на укрепление, дабы наконец почувствовать себя хозяином того, что стоило мне стольких усилий, и присоединился ко второму ударному эшелону, но, к своему удивлению, не нашел желанного места.

– Мы заблудились. Где бастион?

И вышло так, что самый тупой деревенщина из моих солдат объяснил мне, в чем дело.

– Сеньор, – сказал он, – вы сейчас стоите в самом центре бастиона.

Клубы дыма и груды щебня преобразили до неузнаваемости то самое строение, за которое я так долго боролся. Вывод: иногда, в отдельных случаях, наше пристальное внимание, направленное на какой-либо объект, ведет к его разрушению.

А вот еще к вопросу о близком: мне вспоминается один интендант, человек, которому на протяжении службы в армии пришлось перетаскать несметное количество мешков с пулями, этими крошечными смертоносными шариками. Однажды его ранила шальная пуля, но он выжил. Хирург вытащил пулю и подарил ему окровавленный кусочек свинца на память. Интендант долго рассматривал свинцовый шарик и сказал:

– Я живу среди пуль, а та, что чуть меня не убила, оказалась ближе всего ко мне.

Я сейчас рассуждаю о близости, потому что посвящаю эту главу истории о том, как успешно убил Йориса ван Вербома, колбасника из Антверпена. Из всех людей, чей нос расположен между глазами, он был самым отвратительным. И мне удалось убить его именно из-за свойства наших глаз: они способны видеть множество самых разных предметов, кроме собственного носа. Итак, я убил Вербома, потому что ему не удалось увидеть то, что было прямо перед ним.

Однако моя дорогая и ужасная Вальтрауд просит меня рассказывать все по порядку, и, хотя это покажется вам странным, на сей раз я с ней соглашусь. Слушаю и повинуюсь, моя толстая генеральша пера и цензуры!

Убить Йориса ван Вербома мне помогли три элемента, а именно следующие: оранжерея в Берлине, король Пруссии и самый отъявленный пройдоха, какого породила Барселона. (И, как это ни странно, я имею в виду не себя.)

* * *

В 1730 году я оказался в Берлине. Как вам уже известно, я всю свою жизнь провел изгнанником, нанимаясь на должность инженера в любую армию, которая только была готова меня завербовать. Так вот, однажды я прогуливался по знаменитому берлинскому ботаническому саду. Мне нравилось бродить по его проспектам под стеклянными сводами. В оранжерее выращивали растения, обычные для южных широт, и в некоторых уголках этого здания я словно возвращался в сосновый бор Бесейте, где когда-то встретил Амелис, и снова вдыхал ароматы чабреца и розмарина. Но в тот день я отклонился от обычного маршрута и оказался в той части оранжереи, где росли гораздо более экзотические экземпляры. И вдруг увидел – вот так штука! – одно растение, знакомое мне со времен моего первого путешествия в Америку: черный клубень, по форме похожий на репу, но еще более неаппетитный на вид, из которого индейцы-ямаси варили удивительное зелье. Потом они пили отвар этого корня, который обладал невероятным свойством: на протяжении трех дней