Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

меня ненавидит?» – скулил он, бродя по коридорам мадридского дворца. Его женушка ответила ему: «Они не тебя ненавидят, мое солнышко, они ненавидят политику твоего премьер-министра Альберони». – «Ах неужели, – сказал Бурбончик. – А как мы можем это исправить?»

На следующий же день министр Альберони отправился в изгнание. Что самое забавное, его путь лежал через Каталонию, и отряд микелетов, еще продолжавший борьбу, напал на их кареты с ружьями и ножами, убил двоих человек из его свиты и завладел сундуками с добром. Альберони спасся только чудом.

В это самое время я находился в Перпиньяне и занимался своими расчетами, накапливая необходимый саперный материал для следующей кампании. Мне казалось, что наше поражение в Росасе – не более чем злополучная ошибка и весной мы снова пойдем в наступление по ту сторону Пиренеев.

Я чертил в своем кабинете планы штурма, когда Джимми открыл дверь:

– Оставь все это.

– Что случилось?

– Ужасное: мир. – И добавил: – Все кончено.

Конец войны 1719 года стал для меня своеобразным уроком, ибо показал мне, что мир, подобно смерти, может настигнуть нас в одночасье и против нашей воли.

Я проплакал три дня и три ночи. Мир означал конец нашего дела. Если каталонцы лишались поддержки сильного государства, бурбонские войска могли жечь и убивать в свое удовольствие, ни одно селенье не могло жить спокойно. Я понял Каррасклета: то, что случилось в Реусе с его друзьями и родными, теперь повторится по всей Каталонии. А что я мог сделать? Ничего. А точнее – почти ничего.

Понимая, что все потеряно, я стал писать письма Каррасклету и умолять его укрыться во Франции. Сначала он отказался, ответив мне приблизительно так: раз он начал эту войну без Бервика, для ее продолжения тот ему не нужен. Я просил его быть рассудительным и утверждал, что расправы в Реусе покажутся детскими играми по сравнению с теми преследованиями и карами, которые приспешники Бурбона будут применять по всей стране. В следующем своем послании Барсело повторял, что ему это безразлично и он примет любые удары судьбы, ибо его участь уже предначертана звездами. И островами. Первый и единственный раз, видя его упрямство, я решился поднять на него голос, хотя бы и на письме: «Бросьте свои рассуждения о колдуньях, островах и колдовских островах! Когда человек плохо соображает, он путает провидение с заблуждением», – написал ему я. А потом нанес удар прямо в ахиллесову пяту, что было очень жестоко с моей стороны, и напомнил Каррасклету о его обязательствах командира: «Раз уж вы не думаете о своих интересах, по крайней мере подумайте об интересах ваших людей. Из Франции они смогут добраться до Вены, а там император предложит вашим ветеранам хорошее жалованье, чтобы они завербовались в австрийскую армию. А если кто-то захочет устроить свою жизнь по-иному, ему пожалуют земли и собственность в Венгрии». Потом я приписал: «В Венгрии нет островов». И таким образом, о жестокий парадокс, мне довелось стать косвенным виновником конца борьбы против режима Бурбонов, потому что Барсело в конце концов послушался меня и ушел во Францию вместе с самыми верными своими бойцами. И сделал он это из чистой мужской солидарности: чтобы защитить своих микелетов и провести их через границу, он совершил необычный для себя поступок – оставил свою женушку, спрятав ее хорошенько у родственников.

Во Франции с Барсело и его людьми обошлись весьма скверно и оскорбительно, забыв об их заслугах и подвигах, словно они просто преступники, а не бывшие союзники. Джимми совершенно ими не занимался: какое ему было дело до Каррасклета, если теперь он в микелетах не нуждался? Барсело, со своей стороны, не попросил его о помощи, потому что был слишком горд. А потом дела пошли совсем плохо, потому что, как всем известно, мир приносит выгоду только победителям.

Министры Филиппа Пятого потребовали выдачи Каррасклета. Поскольку военные действия между Испанией и Францией завершились, Мадрид настаивал на том, чтобы французы выслали «преступного и недостойного Карраско и его приспешников из их убежища в Перпиньяне». Так звучал секретный пункт мирных переговоров. Как я об этом узнал? Со слов Джимми.

Однажды на рассвете он вызвал меня к себе. Бервик завтракал: он пил яйца куропаток и обмакивал сосиски в сладкую горчицу. Прервав на минуту свою трапезу, он сказал:

– А кстати, правда, что твой друг-нищеброд, этот генерал без сапог, очень суеверен? Так вот знай, колдунья была права: он закончит свои дни в тюрьме.

И рассказал мне обо всем, смеясь, и от этого хохота мне было вовсе не смешно, а жутко.

Я сказал, что Джимми совершенно не занимался Барсело, но, возможно, был к нему несправедлив. Для чего ему было посвящать меня во все дипломатические игры и интриги, если не для того, чтобы подспудно предупредить микелета? Ибо, естественно, я в то же самое утро побежал рассказать Барсело обо всем. Джимми даже не успел съесть десерт, завершавший его завтрак, а Барсело вместе со своими двадцатью пятью соратниками уже смылся из Перпиньяна.

Будь на месте Каррасклета кто-нибудь другой, история бы на этом и закончилась: не составляло большого труда добраться морем до Италии, а оттуда перебраться в Австрию, в Вену. Однако знаете, что он сделал? Барсело вернулся в занятую испанцами Каталонию! Несмотря на то, что бурбонская армия оккупировала всю страну, Каррасклет изловчился и добрался до Алельи, маленького городка на побережье. Там он сделал нечто, противоречившее его натуре: завладел кораблем. Зачем он так поступил, хотя всю жизнь ненавидел море и боялся его волн? Чтобы восстать против судьбы или чтобы сразиться с ней? Вместе со своими людьми он высадился в городке под названием Ареньс, чтобы свести счеты с одним известным предателем, виновником гибели многих микелетов. Там он вздернул негодяя на виселицу. (Иногда я напрягаю фантазию и стараюсь представить себе физиономию этого типа, когда он открыл дверь и увидел в ее проеме маленького, смуглого и непреклонного Каррасклета.)[44] Потом Барсело вместе со своими людьми вернулся на корабль, но отправились вовсе не в Италию, а на юг – к побережью Таррагоны! Зачем? Даже моя дорогая и ужасная Вальтрауд догадалась о цели этого опасного путешествия: все правильно – он хотел воссоединиться со своей женой.

Я не знаю, как вы назовете этот поступок; я знаю только одно слово, которое определяет поведение столь неразумное и наивное, но одновременно столь похвальное: любовь, любовь, такая же чистая, как первый снег в октябре, такая же свободная и безответственная, как пальцы новорожденного, такая же величественная и лучезарная, как крылья альбатроса. Любовь, это светлое чувство, густое и тяжелое, как ртуть, необыкновенное,