Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Если бы я только любил его или только ненавидел, не стоило бы больше тратить на него время. Но к Джимми ты испытывал нежность, когда хотел его ненавидеть, и ненависть, когда хотел любить его. Сколько еще на свете было таких людей? Я рассказал о своей любви к нему, чтобы быть откровенным, но ради справедливости должен объяснить, как его убил.

Меня утешает только то, что с 1714 года и до самой своей смерти в 1734-м он смог прожить целых два десятилетия так, как хотел, – в поисках невозможного. А в остальном я до сих пор не знаю точно, почему я так поступил, и дело не в том, что мои мозги уже не в порядке, просто мне непонятно, что произошло. Отчасти виной тому Mystère.

Вскоре после кампании 1719 года мы расстались. И я думал, что навсегда. Впрочем, если подумать хорошенько, поскольку он по-прежнему оставался маршалом, а я – наемным инженером, мы неминуемо должны были встретиться во время какой-нибудь осады и оказаться во враждующих лагерях, потому что, если мне представлялась такая возможность, я всегда выбирал врагов Бурбонов, хотя они и платили хуже.

В том 1734 году, после долгих странствий и множества приключений я находился в Филипсбурге и защищал этот немецкий город от осаждавших его французов. (Видишь, моя дорогая и ужасная Вальтрауд? Я даже сражался на стороне твоих соплеменников.)

Я избавлю вас от подробных объяснений всех причин, которые привели меня туда, и назову только две: одна женщина и много денег. Оригинально, не правда ли? Мне платили прекрасное жалованье, и я мечтал только о том, чтобы осада кончилась поскорее и с успехом, по крайней мере для меня.

Мясорубка длилась бесконечно. Мы убили столько французов, что под конец нам самим стали противны эти ненужные жертвы, хотя речь шла о неприятеле. Филипсбург располагался на Рейне, его бастионы защищали рвы с проточной водой и одна из самых многоводных рек Европы. В Базоше объясняли, что составление плана взятия крепости такого типа – одно из самых трудных упражнений. Для решения этой задачи надо заполнить все русло тысячами фашин, груженных камнями, или под прикрытием ночи построить наплавные мосты; французы выбрали второй вариант. Однако их главный инженер, пустоголовое существо, имени которого я не помню, был так несведущ в физике, что ему даже не пришло в голову просчитать, какой вес могли выдержать эти не только временные, но и хрупкие сооружения. Под тяжестью толпы наступавших солдат мост развалился.

Я приказал своим ребятам не стрелять с высоты бастиона и сделал это отнюдь не из милосердия. Зачем зря тратить боеприпасы? Той полнолунной ночью Рейн впадал в ад. Долгая и страшная агония утопавших и их отчаянные крики были нам на руку, потому что неминуемо подрывали боевой дух остальных солдат. Я только позволил самым язвительным из моих немцев свесить свои задницы через край стены и опорожниться на головы утопленников.

Какие восторженные крики слышались на бастионах! (У вас, немцев, гораздо больший выбор всяких ругательств, чем у каталонцев. Признаю, вы очень изобретательны на этот счет.) Французы пришли в такое уныние, что не нашли в себе сил даже ответить на эти крики. К тому же, поскольку во время неудачной атаки мы не сделали ни одного выстрела, на следующий день им пришлось прислать к нам гонца с благодарственным посланием в связи с нашим благородным поведением.

Поэтому, когда пошли слухи о том, что Джимми должен прибыть туда, чтобы возглавить армию осаждающих, мне оставалось только порадоваться такой новости[45]. Если бы Бервик возглавил войско, осада кончилась бы очень быстро. Мы бы с честью сдались врагу, и весь гарнизон под развевающимися на ветру флагами прошел бы маршем между двумя рядами французов, которые отдавали бы нам честь. Согласно моему договору, в случае капитуляции мне полагалась солидная выплата с процентами за каждый день перенесенной осады. Сумма денег assez bonne. Правда, нельзя было гарантировать, что после выполнения всех формальностей французы не вырежут половину жителей города, но судьба этих колбасников не лишала меня сна. Может быть, я даже мог бы поужинать с Джимми.

Тем временем осада продолжалась. Мне вспоминается, что в каких-нибудь трехстах метрах от моего бастиона возвышался лысый холм. Мы столько раз по нему стреляли, что от деревьев там осталось только несколько обугленных черных пней.

Моя батарея из трех орудий обстреливала эту возвышенность, и французы хорошо усвоили урок и старались не подниматься на нее даже по ночам. Но армии, как правило, состоят на девяносто процентов из ослов, и эти тупицы никак не могут усвоить, что луна – спутник нашей планеты, а не кусок сыра, сколько ты им это не втолковывай. Путь через вершину холма был короче дороги, огибавшей его, и поэтому время от времени нам удавалось настигнуть какого-нибудь новобранца, связного, зазевавшегося верхового, который не слушал предупреждений, а то и парочку поваров вместе с их тележкой.

Зрелище было презабавным: вместе с поварами взлетел на воздух котел с похлебкой на целый батальон. И знаете, что любопытнее всего? Когда несчастные повара взлетели на двадцать метров над землей, а потом, потеряв ноги и рухнув на землю под столитровым дождем супа из репы, смотрели на свои обугленные культи с изумленным выражением человека, не понимающего, что умирает, мы услышали из французских окопов возмущенные вопли. Вы думаете, бурбонские солдаты поносили нас? Как бы не так! Они проклинали дрянных поваров, которые оставили их без обеда.

В общем, я просто занимался своим ремеслом и старался выполнять задачу успешно, как меня учили, а обучен я был хорошо. Мне вспоминается, что, когда до меня дошли новости о прибытии Бервика, я сказал себе, словно разговаривал с каким-то другим человеком: «Марти, ты прекрасно знаешь, что Джимми поднимется на этот холм».

Ибо я был уверен, что он поступит именно так. События будут развиваться следующим образом.

Прибыв в лагерь, Джимми выйдет из кареты с четырьмя черными псами и двинется вперед своей решительной походкой, не обращая ни малейшего внимания на склоненные перед ним головы, хвалебные речи и приветствия офицеров. В окружении этой свиты он направится к месту, с которого сможет видеть осажденный город, и, когда ему по его просьбе поднесут подзорную трубу, Бервик даже не взглянет на услужливого подчиненного. Потом он соберет военный совет в своей палатке, где выслушает мнения всех присутствующих в полном и таинственном молчании. После этого он вышлет из лагеря как минимум пять или шесть офицеров, невзирая на их чины или происхождение, и собственноручно наградит пять или шесть