Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Мне удалось добиться, чтобы его отпустили, и я отвел его в свою палатку. Встретить старого друга всегда приятно, особенно если можешь спасти его из плена. Как многие каталонцы после 1714 года, Петит оказался в изгнании, в Вене, и завербовался в австрийскую армию, что тоже делали многие наши соотечественники. Я накормил и напоил его, а потом, естественно, стал расспрашивать о новостях из Каталонии, которые могли до него дойти, и о наших общих друзьях.

– Ну что нового я могу тебе рассказать? – сказал он, жадно поглощая пищу и одновременно прихлебывая из стакана, потому что прусские власти не слишком щедро кормили пленных. – Мы провели в изгнании почти тридцать лет, и с каждым годом нас остается все меньше. Каждая новая война уносит жизни еще нескольких человек. Я думаю, тебе это уже известно: Каррасклет погиб в сентябре этого года.

Я чуть не упал со своего табурета. Каррасклет мертв! И, как это ни странно, его смерть была связана с той самой идеей, которую я высказал в самом начале этого рассказа: близость часто таит в себе опасность; злой fatum может подстерегать нас за ближайшим углом.

Вот что рассказал мне Энрик Петит о последних днях Пере Жуана Барсело, более известного под именем Каррасклет.

* * *

«Мне навсегда запомнился тот день, когда я познакомился с Каррасклетом. Я играл в кости в одном из притонов Вены и потерял все, что имел. А, как всем известно, искать помощи у соотечественников в чужой стране дело непростое. Один приятель сказал мне: „Раз вы каталонец, обратитесь к Каррасклету. Говорят, он помогает землякам, попавшим в беду“. А разве я не был таким несчастным каталонцем? Трудность, однако, заключалась в том, что Каррасклет жил в деревне в Венгрии, и я поплелся туда по дорогам Всевышнего, все больше худея и все больше стаптывая башмаки. К его воротам подошел человек, похожий даже не на нищего, а на прокаженного.

Прямо за воротами я встретил какого-то слугу, который работал в огороде. Я спросил этого старичка с густыми усами, белыми, как молоко, о Пере Жуане Барсело. Тот напрягся и, в свою очередь, спросил, кто я такой. По моему имени и фамилии он сразу заключил, что я прибыл из Каталонии, и неожиданно заговорил по-каталански.

– Я не просил вас назвать свое имя, – сказал он, – я хотел узнать, чем вы занимаетесь. Что вы делали во время войны?

Я не верил своим глазам: этот сухонький и высокомерный старикашка, который предстал передо мной, опершись на свою мотыгу, был не кем иным, как Каррасклетом!

Так вот, он расспросил меня обо всем, что я делал во время войны, до четырнадцатого года и даже потом, в изгнании. Ты с ним встречался и знаешь, что он был из тех людей, которым нельзя солгать, и я рассказал ему всю правду: почти всю войну мне довелось безвыездно провести в крепости Кардоны, потому что я служил в ее гарнизоне. Потом я последовал в изгнание за Мануэлем Десвальсом, нашим командиром, хотя, вероятно, это решение было не из лучших. Уф! В Вене удача меня покинула, несмотря на то что император, надо отдать ему должное, назначил мне мизерную пенсию, которая позволяла сводить концы с концами. Но однажды, как ты уже знаешь, я потерял рассудок и проиграл все, даже последние штаны. И, откровенно говоря, по сути дела, я сам был виноват во всех моих несчастьях.

Вероятно, тут сказалась моя усталость после долгого пути, а может быть, этот маленький и любезный человек просто внушал другим любовь и располагал к откровенности, но только я со слезами на глазах упал на колени, взял его руку в свои и попросил у него прощения, словно стоял перед самим Господом Богом. Не переставая плакать, я признался в том, что стал просто ничтожным пьянчужкой, и покаялся в том, что утопил свою жизнь в бутылке. Мне казалось, что в ответ я услышу проклятья или длиннющую проповедь, но он просто высвободил свою руку и закричал:

– Встаньте с колен, черт вас подери! И хватит нюни распускать, collons!

После этого он попросил меня снова назвать свое полное имя.

– Петит? – повторил Каррасклет, хихикая. – Каким бы petit вы не были, я всегда буду меньше вас[51].

Он и в самом деле ростом не вышел и не доставал мне даже до плеча, а ты меня выше на целую голову.

– Я уверен, – сказал мне в тот день Каррасклет, – что человек, столько дней защищавший стены Кардоны, заслужил право весь остаток своей жизни пить до положения риз, если уж ему так хочется. Не беспокойтесь, друг мой, я оплачу столько бутылок, сколько вы захотите.

И знаешь, что самое интересное? С того самого дня я больше не выпил ни глотка вина или крепких напитков. Я стал его слугой, помощником, адъютантом, называй как хочешь. Служба у такого благородного и одновременно такого скромного человека приносила мне больше радости, чем самая безумная попойка. И его жена тоже ко мне привязалась. (Ты не поверишь, но Каррасклет шагу без нее ступить не мог.) В те годы оба уже смирились с мыслью о том, что им предстоит завершить свои дни в этом венгерском имении, в самой зеленой и прекрасной долине мира. Как ты знаешь, у Каррасклета была смуглая, почти черная кожа, поэтому люди поговаривали, что его дед был цыганом. Мне это неведомо, потому что мы никогда не говорили о его предках; он рассказывал только о своей родной деревне Капсанес, такой крошечной, что поместилась бы в ночном горшке. В старости его волосы и усы стали снежно-белыми и очень красиво и удачно выделялись на фоне лица, темного, словно выточенного из красного дерева.

Итак, мы втроем, да еще их пес, жили себе довольно счастливо. Но, как тебе известно, в 1740 году Австрияк умер, и Каррасклет отправился в Вену на похороны (естественно, вместе с супругой). Он, как и все каталонцы в изгнании, испытывал к этому человеку двойственные чувства. С одной стороны, мы были ему обязаны тем, что он принял нас в Вене и платил нам пенсии, которые несколько сглаживали боль изгнания (хотя среди нас нашлись идиоты, которые спустили все деньги, играя в кости). Но, с другой стороны, мы все думали, что, если бы Австрияк нас не бросил в 1714 году, мы бы жили не в Вене, а у себя дома.

Так вот, дело в том, что, как ты знаешь, после смерти Австрияка заварилась страшная каша.