Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

сердце выпившего его человека не билось или делало это так слабо и медленно, что удары нельзя было даже заметить, а носом он вовсе не дышал, так что подставленное стекло не запотевало. Но на третий день человек просыпался как ни в чем не бывало.

Однако я отвлекся. Почему ты позволяешь мне терять нить повествования? А я-то считал, что нанял тебя, чтобы ты записывала мои рассказы и приводила их в порядок!

Так вот, я осторожно перешагнул через низкую загородку, которая охраняла растения. Признаюсь, мое поведение нельзя назвать примерным: черная репа растет, подобно картофелю, и, чтобы утащить парочку клубней, мне пришлось вырвать растение с корнем. За этим неприглядным занятием меня и застал какой-то тщедушный и понурый молодой человек, погруженный в грустные размышления. Взгляд юноши равнодушно скользил по мне, а его миндалевидные глаза и, честно признаться, довольно некрасивое лицо напоминали голову форели, которую торговец рыбой никому не может всучить. Он не стал порицать меня за воровство, потому что его терзали какие-то душевные переживания, и почему-то мне стало его жалко, и я спросил незнакомца, пряча большие черные клубни в карман:

– Молодой человек, по вашему лицу видно, что вы страдаете известным недомоганием. Обидно пребывать в такой тоске, когда от нее есть очень простое лекарство.

– Вы врач?

– Нет-нет, что вы. Я инженер.

Хотя юноша ростом не вышел, голос его звучал очень высокомерно.

– Если у вас нет ни диплома, ни опыта в этой области, почему вы с первого же взгляда ставите диагнозы?

– Это совсем просто: в вашем недуге нет ничего необычного, и по вашему лицу сразу все видно – трахаетесь вы слишком редко.

Он так возмутился, что отпрянул, словно увернувшись от летящего камня.

– Если лишить человека солнечного света, он впадет в меланхолию, – разъяснил я свою мысль. – И с нашим мужским членом происходит нечто подобное. Время от времени надо выпускать его на волю. Как нам было бы грустно жить без таких развлечений и забав! По вашему лицу все сразу видно.

Незнакомец вдруг беспомощно опустился на каменную скамью, схватился за голову и зарыдал.

– Мои слова вас обидели? – Надо было как-то исправить положение. – Я иностранец и знаю, что здесь иногда нас считают недостаточно сдержанными и воспитанными.

– Дело не в этом, – ответил он, глотая слезы. – Вы не ошиблись, но ваш диагноз верен лишь наполовину.

– А, тогда я все понимаю. Вам нравятся мужчины, и вы потеряли своего любовника. Ну что ж, найдите себе другого. И не стесняйтесь своих вкусов: по сути дела, если мы ищем наслаждений, зачем нам отвергать добрую половину человечества? Я инженер, и мой опыт показывает, что во время осад практически не имеет значения, с кем ты оказался: с теми, кто внутри, или с теми, кто снаружи.

– Я хотел только развеять свою тоску, прогуливаясь по оранжерее, – сказал мой собеседник с сомнением в голосе, – и никак не могу понять, кого встретил: ангела или демона, половина лица которого скрыта под маской.

– Не стоит так грустить. Вы еще очень молоды, – настаивал я. – Жизнь – это единственный в своем роде опыт, но это не значит, что опыт должен быть только один.

Так вот, оказалось, что этот маленький и безутешный человек оказался не кем иным, как Фридрихом, который в то время был наследником трона Пруссии[47]. Представьте себе! У него были весьма скверные отношения с его папочкой, Фридрихом Первым, у которого был отвратительный характер. Хуже некуда! Когда отец узнал о вкусах своего отпрыска, он решил в корне пресечь эти игры и заставил Маленького Фрица присутствовать при казни некоего Ганса[48], его возлюбленного, которому отрубили голову. Не знаю, что сказал бы Руссо о подобном педагогическом приеме.

Мы подружились, иначе и быть не могло. Маленький Фриц обожал французских философов и ученых. Говорят, ему нравилась вторая роль (по словам этого неблагодарного развратника… Вольтера!). Фридрих хотел создать грозную и современную армию, когда станет королем, и к тому же прекрасно играл на флейте.

Воспитанный в Базоше, Суви-молодец мог рассчитывать на щедрость своего грустного собеседника, который в 1740 году превратился во Фридриха Второго Великого, короля Пруссии. И, с вашего позволения, в виновника страшных войн.

Как только Фридрих взошел на трон, он тут же вызвал меня в Берлин, потому что нуждался в инженерах, чтобы захватить половину Европы. И поскорее! В том же самом 1740 году он занял Силезию. И, клянусь небесами Mystère, сделал это исключительно умело! Через два года Фридрих уже успел расправиться со всеми войсками, которые Австрийская империя бросила против него и его крошечной прусской армии.

Фридрих был человеком удивительным, несчастным, окаянным и восхитительным: любить его не представлялось возможным, но не восхищаться им не мог никто. Странно, не правда ли? Он сочетал в себе философа и тирана, а отношения этого короля со своей несчастной родиной были подобны его отношению к собственному телу: его желания были неутолимы, а победы приносили только невероятную боль. Фридрих обращался со своими соотечественниками, словно они были сворой собак, но следует признать, что и себя он не жалел точно так же. Прикосновения чужих рук он не терпел и поэтому презирал врачей и медицину. Рассказывают, что однажды Фридрих повздорил с одним из самых известных эскулапов.

– А скажите мне, – спросил король с присущей ему жестокой иронией, – сколько смертей на вашей совести?

– На полмиллиона меньше, чем на вашей, ваше величество.

Touché.

Как бы то ни было, здесь не место рассказывать о Маленьком Фрице и о тех кампаниях, в которых я участвовал под знаменем Черной Курицы[49]. Весной 1742 года, как я уже сказал, Маленький Фриц уже победил австрийцев, и его небольшое прусское королевство значительно выросло. Я помог ему в качестве инженера, служа в его великолепной армии, и в конце 1743 года находился в окрестностях Хотузица. Мне вспоминается, что лил дождь и вся земля в нашем лагере превратилась в жидкую грязь. В моей памяти встает и длинная колонна пленных австрийцев, шагавшая мимо. Я сидел возле своей палатки и писал очередной рапорт, прихлебывая отвратительный тевтонский schnaps, когда услышал какой-то голос:

– Me cago en Deu, убей меня Бог, если это не старина Суви-Длинноног!

Это оказался Энрик Петит, мой старый каталонский приятель, который тоже жил в изгнании и теперь оказался среди пленных австрийских солдат. Он спросил меня:

– И как это тебя угораздило оказаться под началом Черной Курицы?

– Здесь я получаю жалованье получше твоего, – ответил ему я, – если ты до сих пор