Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

уникальное состояние души, ибо только любовь способна превратить безбрежные океаны в небольшие озера и пренебречь страшными опасностями. (И на этом хватит, не буду продолжать, сколько бы ты ни просила, это же не какой-нибудь роман для жеманных девиц!)

Наконец, когда Барсело благополучно воссоединился со своей супругой, он со своими микелетами взял курс на Мао. С Балеарских островов они отправились в Италию, а оттуда в столицу империи – Вену. Австрияк оказался великодушнее французов и, как мы и предполагали, щедро наградил его, одарив землями в Венгрии. И Барсело снова стал тем, кем всегда оставался в душе: скромным крестьянином, далеким от политических бурь. Но как далеко от дома нашел он свой последний участок земли! Я не буду говорить о его смерти.

И так закончился этот великолепный и невероятный 1719 год, когда каталонцам почти удалось вернуть себе свободу. Без Каррасклета сопротивление постепенно сошло на нет. На просторах страны еще оставались отдельные отряды микелетов, но они сражались, потеряв надежду на успех. Постепенно большинство из них превратилось просто в шайки грязных разбойников, которые нападали на путников на дорогах и крали подсвечники в часовнях. Это было очень грустно, более того – прискорбно. До нашей свободы оставался всего один шаг! Единственным – и очень слабым – утешением для нас могло служить то, что, когда восстание пошло на убыль, бурбонские власти разоружили большую часть Команд: они не доверяли даже своим собственным наемникам. В одном из последних писем, которое нам удалось перехватить, министр Филиппа Пятого говорил об этом так: «Всегда было известно, что вооружать Каталонцев нецелесообразно и не будет целесообразно никогда».

Что же касается Джимми, то конец кампании испортил наши отношения, потому что нас объединяла только эта война. И к тому же мирный договор наносил нам двойной ущерб: для него он означал победу, пусть даже и лишенную славы, а для меня – самое ужасное из поражений.

Однажды вечером Бервик устроил пиршество, во время которого гости полулежали на диванах, а в центре стоял стол с жареным мясом, фруктами и вином. Его было так много, что все сотрапезники постепенно уснули один за другим, и мы остались наедине и завели разговор о высоких материях. Джимми, который не всегда умел выбирать друзей, был большим другом Монтескьё.

Этот Монтескьё был порядочным ослом и автором самых жалких и невыносимых сочинений века. За исключением «Персидских писем», отдельные страницы которых можно вытерпеть, потому что они забавны, все остальное – это скучнейшая и безвкусная жвачка. Его основная мысль заключалась в том, что характер народов определяется климатом! (Послушай, моя дорогая и ужасная Вальтрауд: ты думаешь, что твои мозги размером с горошину, потому что в Вене холоднее, чем в Барселоне? Даже если бы ты родилась в моем доме, умнее ты бы от этого, несомненно, не стала. Впрочем, ты права, вернемся к нашему рассказу.)

Джимми процитировал Монтескьё:

– «В некоторых случаях справедливость идет навстречу тому, кто ее ищет». – Он возвел глаза к потолку, держа в руке бокал вина, и добавил от себя: – Но так бывает не всегда. – Бервик вскинул голову, словно ему послышался стук копыт, как это случалось с некоторыми римскими императорами. Потом он, полуоткрыв губы, как-то странно посмотрел на меня, словно не узнавая, и сказал: – А кстати, помнишь, что я тебе обещал? Что вы сможете снова обрести эти самые Конституции, которые вам так дороги. Я тебе лгал.

И Джимми снова завел разговор о философии и литературе, а я поддержал эту беседу, потому что не хотел доставить ему удовольствие, показывая, как мне больно. Я не мог согласиться с похвалами, которые он рассыпал Монтескьё, в то время молодому и подающему надежды юноше, и стал спорить с доводами Бервика, словно он и не упоминал Каталонию.

Я напился до положения риз. Бороться с одновременным штурмом вина и политики очень трудно, и я провел остаток ночи, простертый на диване; моя рука свешивалась вниз, как у Цезаря, когда его израненное тело несли на носилках. Прежде чем уйти в свои комнаты, Джимми подошел ко мне. Он думал, что я сплю, но это было не так. Бервик поцеловал меня в черную фарфоровую щеку и прошептал:

– Mon ami.

Этот давнишний поцелуй напоминает мне высказывание Флориана: «Друзья мои: друзей на свете нет». Однако поцелуи некоторых врагов способны преодолеть любую холодную броню.

Такова судьба каталонцев. Когда История отказывает тебе в Удаче, даже Упорство теряет свою силу. Когда мы видим перед собой сжатый кулак, нам всегда достается удар, а когда видим открытую ладонь, мы непременно получаем пощечину. Народам, так же как людям или животным, иногда везет, а иногда нет, и нам не повезло, в этом-то все и дело. Что еще мы могли? Мы сражались до поражения, до самой последней капли крови и даже дальше, проявляя бесконечную отвагу; а потом сражались снова, уже после поражения, пока победа не досталась другим. Какой толк был в этих двух войнах? Никакого. В 1714 году нас, по крайней мере, считали самостоятельным субъектом международной политики. В 1719-м мы оказались не более чем объектом, инструментом, переходящим из рук в руки. Но мы хотя бы попытались.

Когда Джимми признавался во лжи, он лгал. Точно я этого никогда не узнаю, но думаю, что по возвращении из Росаса он встретился с министрами из Версаля.

Бурбончик явился на переговоры, поджав хвост, потому что после наступления Бервика на его армию в Наварре «у него не осталось солдат даже на развод», как сказал бы Каррасклет. Разве трудно было заставить его подписать условие о восстановлении каталонских Конституций или создать на южных склонах Пиренеев марионеточное правительство? Уж лучше быть марионетками, чем не быть никем. Но Франция этого не захотела. Зачем покровительствовать по природе своей мятежному народу, всегда готовому восстать? Сколько времени ему понадобится на то, чтобы устроить новые мощные волнения, но на этот раз не против Испании, а против Франции? «Pas d’histoires. Fermez la porte».

Джимми был одной из самых выдающихся личностей своей эпохи. Его тон всегда был безупречным, его вкус – изысканным. Доблесть сочеталась в нем с чувствительностью, он был творцом, меценатом и воином. Он невероятным образом сочетал в себе безумного эгоиста и щедрого бессребреника, верного подданного, готового отдать жизнь за господина, и предателя, который только и ждет удобного момента, чтобы нанести удар. Этот человек всегда следовал компасу собственных интересов, но был одним из немногих великих людей, живших в измученном и причинившем множество мучений XVIII веке. Какими знатными подвигами наполнил свое время этот гигант!

Я правильно поступил, убив его.

* *