Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

А тем временем, продолжал Джимми, Барсело должен будет атаковать какой-нибудь – любой – большой город на юге Каталонии, взять его и на этот раз расположиться в нем гарнизоном. Видя Барсело на юге, а Бервика на севере, испанцы растеряются и не будут знать, против кого из них начать контратаку. Это большого значения не имело. Если бы они бросили войска, чтобы отвоевать Росас, Барсело двинулся бы на Барселону с юга; если бы решили сражаться с Каррасклетом, тогда Бервик направил бы свою армию к столице Каталонии.

От этих слов выражение лица Каррасклета изменилось. Я увидел, что они больно ранили его, словно кто-то нанес ему удар под вздох.

– Я уже взял Реус, – с горечью ответил он. – Я это сделал, но не смог остаться в городе. И когда бурбонские войска вернулись, они убили моих друзей и друзей моих друзей. Страшно пытали и убили.

Ему пришлось отвернуться, чтобы мы не могли прочесть на его лице выражение слабости, недостойное воина. И тогда я понял его боль. Бедный Барсело! Он завоевал Реус, чтобы обеспечить своим землякам безопасность, но эта победа лишила его всех любимых и близких людей. Да, я прочел это в его взгляде: война разъедала его душу, точно так же как древоточцы постепенно уничтожают благородную древесину старинного комода своими невидимыми, жестокими челюстями. Вы помните письмо, которое Каррасклет послал губернатору города Мора-де-Эбро? «Эсли будите жечь, то и я буду; эсли будите грабить, то и я буду». Война постепенно превращалась в обмен репрессиями, где не было места состраданию и милосердию. «Эсли вы их из Церквей достанете, я и ваших из Часовин вытащу». А это было не в характере Пере Жуана Барсело. Он принимал все превратности войны, какими бы они ни были, но не смог предвидеть, что логика ведения военных действий сведется к обмену жестокостями. «Око за око» влечет за собой бесконечную цепь боли и бедствий: око за око, за око, за око. И мне кажется, что Барсело приехал в Монлюис только для того, что попытаться разрубить эту цепь.

Я отважился положить руку ему на правое плечо и попытался ободрить его со словами:

– Возьмите Реус еще раз. Я отправлюсь вместе с вами и клянусь вам, что укреплю каждую пядь стен так, что враг не возьмет их, даже если привезет все войска из Италии, Америки или Филиппин.

– Об этом не может быть и речи! – вмешался Джимми. – Ты никуда от меня не поедешь. А полковник Барсело забудет о своих переживаниях: он должен взять какой-нибудь порт. Порт! Раз я посвятил его в свои планы, то имею право направлять его действия.

Каррасклет согласился. Он был гораздо разумнее, чем потом говорили, а план Бервика привлекал своим блеском и казался стройным и последовательным. Порт. К тому времени к Тортосе подтянули много сил для обороны города. Следовательно, на юге Каталонии оставалась только одна возможная цель: Таррагона.

– У вас нет осадной техники, – заметил я. – Вместо орудий у вас есть только лестницы, а вместо строительства Наступательной Траншеи вы можете только наступать пехотой. Как вы собираетесь брать Таррагону?

– При помощи лестниц и атак пехоты.

Задача казалась нелегкой, но его решимость сама по себе была достаточно мощным осадным орудием. А если бы он эту задачу решил, в его распоряжении были бы великолепные укрепления и первоклассный порт, чтобы получать подкрепления.

Когда мы прощались, я, пока Джимми нас не видел, прошептал ему на ухо:

– Не спешите брать Таррагону. Подождите, пока Бервик не начнет осаду Росаса. У испанцев так мало солдат, что они стянут войска со всех частей страны, и даже из Таррагоны, чтобы направить их на север. Тогда вам будет гораздо легче взять город. Я дам вам знак.

И тут он, забыв обо всех предосторожностях, обнял меня. Мне кажется, это был единственный раз, когда Каррасклет назвал меня по имени:

– Марти, – сказал он, – поклянись мне, что Бервик нас не предаст.

Его объятия меня взволновали. Моя маска касалась плеча его мундира, и казалось, что ткань и фарфор целуются.

– Клянусь, – ответил я. – В противном случае я его убью.

Во дворе Каррасклета ждали его сопровождающие. Когда все вскочили в седла, я присмотрелся к его ладной и в то же время миниатюрной фигуре и его знаменитому синему плащу. На правом боку у Барсело висела сабля, а на левом – небольшой серебряный меч, который вручили ему горожане Реуса, когда он вошел в город. Грустный подарок.

Я сделал шаг вперед и, прежде чем он ударил по крупу коня хлыстом, крикнул ему:

– Не беспокойтесь, все будет хорошо. У побережья Таррагоны нет островов.

Этим я напомнил ему о нелепом предсказании, согласно которому его жизнь закончится на острове. Он ответил мне улыбкой.

Я смотрел, как он удаляется, и спрашивал себя, доведется ли мне когда-нибудь еще раз его увидеть. Теперь я знаю ответ: нет, встретиться снова нам было не суждено.

А ты не будь такой занудой! Нет, я не буду рассказывать, как погиб Каррасклет! Не скажу, где это случилось – на острове, на лугу или на песчаной косе. Не хочу! Почему не хочу?

Потому что мне неохота. Потому, что, говоря о таких людях, как Каррасклет, надо рассказывать о том, как они жили, а не как умерли.

* * *

Джимми сдержал свое слово и начал наступление на Росас. К Бервику можно отнести слова, которыми Шекспир охарактеризовал Цезаря: он был стремительнее опасности. Начав действовать, он превращался в военный ураган. И прежде, чем известия о нашем походе дошли до испанцев, мы уже стояли у стен Росаса[42].

– Теперь взятие Росаса на твоей совести, – сказал Джимми, глядя на мощные бастионы города.

– Я возьмусь за дело, – ответил я, – когда ты предоставишь мне артиллерию.

Чтобы передвигаться как можно быстрее, Джимми решил доставить орудия, снаряды и прочий материал по морю. Но мы прибыли к Росасу так быстро, что нам пришлось ждать кораблей целую неделю.

– Какая нелепость! – восклицал он, расхаживая по берегу моря, заложив руки за спину. – Стоило нам так спешить, если потом какие-то моряки-недотепы все нам портят?

Бервик прекрасно знал, что несправедлив: погода была отвратительной, и если моряки отважились выйти в море, то заслуживали его благодарности за смелость. «Только бы они добрались сюда, а когда – не важно», – думал я. Но больше мне делать было нечего. Я проводил целые дни, сидя на табурете, ножки которого