Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Я знаю все подробности этой истории, потому что вскоре после этого Эсгаррат, его микелеты и весь гарнизон Тремпа в полном составе гордо явились в Монлюис, приведя с собой униженного Крона, взятого ими в плен. Там располагался штаб французской армии, и Эсгаррат преподнес ирландца Джимми, словно первый был жертвой, а второй – божеством.

Я встретил бедного Крона, которого столь негероическое поражение привело в полное уныние, приветливо: обнял его и поцеловал в щеку, устроил его удобно и обеспечил ему безопасность. Потом я сказал ему, что он может написать своим родным и командованию, ибо такой благородный маршал, как Джеймс Фитцджеймс Бервик, никогда не будет мешать его переписке и не станет вскрывать письма. И тут моя дорогая и ужасная Вальтрауд хлопает в ладоши и радуется проявленному мной благородству, ибо я показал, что можно обращаться с врагом по-дружески, несмотря на жестокую войну.

Ай-ай-ай… моя дорогая пышечка Вальтрауд, моя толстозадая Вальтрауд… какая же ты глупая… Само собой разумеется, я вскрыл все письма!!! Все мои клятвы и заверения Крону были ложью. Есть люди, которые прекрасно готовят, как настоящие повара, а есть люди, которые прекрасно лгут, как Марти Сувирия. Я разрешил отправить письма их адресатам, но предварительно сделал с них копии, потому что, прочитав послания ирландца, мы с Джимми пришли к выводу, что в наших интересах способствовать упадку духа среди испанских бурбонских войск[41]. На войне как на войне.

* * *

Кастильский оккупационный режим в Каталонии трещал по всем швам. Представьте себе такую картину: идет дождь, а на самом краю моря стоит замок из песка. Так вот, тысяча повстанческих каталонских отрядов были волнами, которые размывали основания стен замка, а дождь – международной дипломатией.

Ходили слухи, что Австрияк собирает в Италии двенадцать тысяч своих солдат, чтобы прийти на помощь каталонцам и облегчить их задачу. Английский флот должен был перевезти их из Генуи и высадить в Барселоне, как это произошло в 1705 году. И, по правде говоря, обстановка в Каталонии 1719 года очень напоминала ситуацию в 1705-м: всю страну охватило восстание, которое нуждалось только в том, чтобы власти его возглавили и направили.

Церковные проповеди обычно прекрасно отражают дух, царящий в стране. Высшее духовенство Каталонии, за редкими исключениями, всегда стояло на стороне Бурбончика. Но священники в городках и селах по всей Каталонии жили среди обычных людей и были неотделимы от них, как блохи от козы. Их голос выражал мысли остального населения, и в середине 1719 года они перестали бояться и во время богослужений называли Каррасклета «ангелом свободы». Расставаясь, приятели обещали друг другу, что скоро встретятся, «не пройдет и восьми дней». Так они повторяли выражение, которое как-то употребил Каррасклет: «Abans de vuit dies tots serem de Carles III» («Не пройдет и восьми дней, как все мы будем на стороне Карла Третьего»).

Мне придется объяснить это выражение моей дорогой и ужасной Вальтрауд. Каталонцы говорят о «восьми днях», как об очень коротком промежутке времени: если Богу, чтобы создать мир, понадобилась неделя, скромность требует, чтобы людям для решения любой задачи требовалось по крайней мере восемь дней. А под Карлом Третьим на самом деле подразумевалось восстановление Конституций и Свобод Каталонии.

Итак, к концу лета волну, готовую смести правящий режим, казалось, ничто не могло остановить. Микелеты осуществили вылазки к городам, расположенным очень близко от Барселоны, таким как Молинс-де-Рей и Сан-Висенс-дельс-Ортс, и захватили там оружие Команд. Но лучше всего было другое: Джимми наконец решил ввести войска в Каталонию и направил их сначала на город Росас. Я знал, что его решение продиктовали не великодушие и не добродетель – он использовал ситуацию Каталонии в интересах Франции. Имейте в виду, французы давно зарились на Росас – превосходный порт на полуострове. Его завоевание означало бы для Франции то же самое, что захват Гибралтара для Англии.

Мне, естественно, это было известно, но я готов был подарить французам порт и еще что-нибудь в придачу, лишь бы изгнать Бурбонов из Каталонии. Война – это море неожиданностей, из нее можно выйти победителем, но нельзя остаться невредимым. И, как я уже говорил, мы не могли пожаловаться на то, как развивались события.

Вы понимаете, о чем я? После пяти жутких лет доносов, виселиц и зверских налогов, страха и рабства каталонцы снова увидели впереди факел свободы. Им оставалось только протянуть руку и взять его, и именно так они и поступали, вербуясь в отряды Джимми или Каррасклета и восстанавливая старые, справедливые законы на тех землях, которые завоевывали с оружием в руках. В те дни я мечтал о чуде и представлял себе, как Джимми, палач каталонцев, во второй раз войдет в Барселону, но на сей раз – чтобы восстановить Конституции и Свободы. И мне было известно, что он тоже об этом мечтал. Бервик никогда не был обычным тираном; конечно, им руководило не великодушие, а тщеславие, но ему в тысячу раз больше нравилось быть любимым, чем ненавистным. Все шло отлично. Мы устроили капкан: Джимми ударит с севера, а Каррасклет с юга, и дуги сомкнутся вокруг Барселоны.

Поэтому меня так удивило, что именно в это время Каррасклет попросил аудиенции. Этот командир, который никогда не хотел покидать своих людей, просил о возможности пересечь всю Каталонию, охваченную войной, и шел на этот риск, чтобы встретиться с маршалом Бервиком. О цели этой встречи он не сообщал. (Мы посылали друг другу зашифрованные письма, но использованные им символы не объясняли причину такой спешки.)

Итак, Барсело явился в Монлюис, где в своем пиренейском лагере Джимми собирал армию. И, клянусь всей мудростью Mystère, как же сильно изменился этот низкорослый человек! Он очень постарел, и казалось, что тяжелый груз оттягивает его щеки к земле. Нижние веки отвисли, и их изнанка выделялась влажными красными полосками на темной и сухой коже лица. Морщины на лбу и на щеках казались глубокими бороздами и напоминали крошечные Наступательные Траншеи. Что-то в этой войне терзало его душу, в его взгляде сквозил укор.

Увидев его, Джимми сразу понял, что возникли какие-то трудности. Какими разными были эти два человека! Что представлял собой Каррасклет? Сложите крестьянина и саблю, и вы получите его. А Джимми, напротив, всегда был одетым в латы Макиавелли Люцифером, блистающим прекрасными и немилосердными огнями. Он был и змеем, и яблоком. А Каррасклет яблок не ел.

Беседа с самого начала не удалась, то есть совсем не клеилась. Джимми хотел показать, что командует всем только он, сидя на Пиренеях, как на троне, и что перед ним, маршалом Франции,