Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Янн Ханс Хенни.

Река без берегов: Эпилог

Hans Henny Jahnn

FLUß OHNE UFER

DRITTER TEIL EPILOG

Янн Ханс Хенни. Река без берегов: Эпилог / Пер. с нем., сост., коммент, и послесловие Т. А. Баскаковой.

СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2021. - 576 с: ил. ISBN 978-5-89059-392-4

В оформлении обложки использована ксилография Макса Пехштейна «У воды» (1907).

На авантитуле: ксилография Эриха Хекеля «Восход» (1914).

Работы Вилли Баумайстера, Марчелло Дудовича, Эриха Клана, Марино Марина Эрнста Вильгельма Ноя, А. Р. Пенка (Ральфа Винклера), Макса Пехштейна, Элке Реедер, Лионеля Фейнингера публикуются с разрешения УПРАВИС.

Перевод посвящается Наталье Макуриной, с благодарностью за помощь

Эпилог

Х<АНС> Х<ЕННИ> Я<нн>

<Тетрадь> I

I. Госпожа Гемма Бон читает газету

Барышник громко хлопнул дверью. Несколько секунд он ждал, стоя на коричневых известняковых плитах крыльца, вызовет ли такой всплеск его вспыльчивости какую-то реакцию в доме. За дверью было тихо. Он посмотрел на небо — с серого свода падали разрозненные легкие снежинки. И спустился по ступенькам во двор.

Хальд, работник, вот уже четверть часа терпеливо успокаивал лошадь, запряженную в коляску барышника. Сперва он держал ее за поводья, потом встал перед кобылой, чтобы она могла обнюхать его.

— Ты уже запряг? — спросил барышник, как будто его это удивило. — Молодец, Хальд. На тебя можно положиться.

Он поднялся в повозку, принял из рук Хальда поводья. Устроившись на мягком сиденье, почувствовал неудовольствие, оттого что он и его дорожное пальто не заполняют скамью целиком. И посмотрел на пустое место рядом.

— Хальд, — сказал, — возьми себе какое-нибудь пальто: я хочу, чтобы ты сегодня поехал со мной.

— Господин Бон, — ответил работник, — на мне сейчас старые-престарые рабочие брюки. Я должен попросить вас минутку подождать. Я бы хотел переодеться. Да и моя куртка —

— Я подожду, Хальд, — сказал барышник, — я подожду тебя. Хотя, на мой взгляд, твои брюки достаточно хороши, а куртка даже лучше моей. Но, может, и впрямь люди стали бы о тебе судачить. Конечно, я подожду. И возьми мое старое пальто для поездок, оно подбито мехом. Брось для Гнедой, перед ее копытами, охапку сена и сыпани ей в ясли несколько мер овса, чтобы хватило до вечера. И про воду не забудь. Вода, Хальд! Привяжи в деннике ведро!

Хальд побежал прочь, через двор, и исчез за дверью конюшни.

Барышник Эгиль Бон некоторое время неподвижно сидел в коляске. Мало-помалу он начал узнавать свои мысли. «Править лошадью будет Хальд, — думал он. — Когда-то я часто делал это для своего господина. Правил лошадью для Альфреда Тутайна. Я тогда был мальчишкой. Хальд же взрослый мужчина: мы почти ровесники». Он передвинулся с правой на левую сторону скамьи. Эти мысли не были новыми, они часто у него возникали. Но сегодня они расширились. Он сказал себе, без чувства стыда или раскаяния: «Я любил Альфреда Тутайна». Это признание открылось без внутреннего сопротивления, потому что он этим утром поссорился с Геммой, своей женой. Ссора была совсем пустяковой. Наверное, в каждой семье бывает так, что родители иногда спорят из-за детей. Родительская любовь распределяется на потомство не вполне равномерно; любовь мужчины отличается от любви женщины. А в его с Геммой случае добавлялось еще и особое расхождение — из-за некоторой неправильности, что ли.

Хальд появился так быстро, что барышнику пришлось прервать рассуждения, прежде чем они доставили ему удовольствие или неудовольствие. Работник взял у него из рук поводья, сказал лошади слово-щелчок, чтобы она тронулась с места. Эгиль Бон мог теперь спокойно вернуться к картинам, всплывающим в его голове.

Они проехали под аркой ворот; ее украшали золотые буквы, более крупные, чем любые другие золотые буквы в Варберге. Этот Альфред Тутайн велел их там прибить — буквы из позолоченной в огне листовой меди.——

Госпожа Гемма, стоя за занавеской, наблюдала, чем занимается во дворе торговец лошадьми. Она немного стыдилась того, что — почти без причины — сказала мужу парочку худых слов; но у нее не возникало желание забрать их обратно; она даже раздумывала, не начать ли, когда он вернется, с того же — со слов, которые должны его взволновать. Она была выведена из равновесия; и потому чувствовала, что вправе нарушить душевный покой других людей. Эгиль, муж, во всех вопросах, касающихся их семьи, — ее законный отприродный противник. Она видела, как Хальд, в дорожном пальто, поднялся в коляску. Она слышала грохотанье колес под аркой ворот. Она отошла от окна. Насмешливое удовлетворение изогнуло уголки ее губ. «Он вернется только поздно вечером, — думала она, — он будет пить шнапс с Хальдом. В полдень позвонит по телефону и попросит меня сходить на конюшню и дать корм и воду Гнедой. Это не в первый раз». Таким рассуждением она частично утихомирила свое дурное настроение. Отъезд обоих мужчин […][1] внушил ей ощущение, что она осталась победительницей. Победа, правда, весьма незначительная. От дальнейших попыток объяснить себе свое настроение Гемма воздержалась. Она уже была готова загладить этот семейный инцидент —. И тут заметила, что барышник оставил кофе в чашке недопитым. Вероятно, просто забыл о нем. Но она тотчас задумалась, не могли он поступить так наперекор ей. Она схватила чашку и, распахнув окно, выплеснула содержимое во двор. Только потом пришло то облегчение, что позволило ей хорошо себя чувствовать в собственной шкуре. Звонком она вызвала горничную и распорядилась, чтобы та убрала посуду. Когда остатки завтрака исчезли с семейного стола, Гемма Бон вкатила из соседней комнаты маленькую кроватку, вынула из нее младенца, ощупала пеленки, удалила их нежными движениями. Потом обнажила белые, с розовыми сосками, груди, притулила это формирующееся существо к одному из питательных мягких шаров, осторожно опустилась в кресло и стала с восторгом наблюдать за полуголым жадным малышом: как он набивает рот материнской плотью — сосет ее, чтобы добыть молоко. Маленькие ножки топотали по животу, из которого младенец недавно вышел. Гемма была счастлива. И все же ее опять посетили мысли, которые ей хотелось бы упорядочить. И малыш у нее на коленях был их отправным пунктом.

Она любила его. Любила так сильно, как только мать может любить дитя. Но ему не следовало рождаться. Это было решено еще шестнадцать лет назад. Тогда Эгиль и она договорились, что хотят