Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Когда вечером они лежат бок о бок, она чувствует широкое пространство своего счастья и ей нравится, что для мужа любовь есть нечто пламенное, неразумное, и что именно она, Гемма, пожинает блаженство, даруемое этой неразумной силой.

Она давно уже подставила младенцу другую грудь. Он сыт. Он закрывает глаза — не потому, что опьянел, а для сна. Сосок выскальзывает из его округлившихся губ. Гемма заворачивает малыша в новые пеленки, укладывает в кроватку, выкатывает ее из комнаты. Потом поспешно возвращается, все еще преследуемая навязчивыми мыслями или чувствами. Она недовольна Николаем. Он обманывает <ее> ожидания. Она усаживается в кресло, чтобы припомнить кое-какие неоспоримые мысли. Она полна решимости продолжить тот разговор с мужем, который утром прервался переходом на резкости.

Николай за последний год стал плохим учеником. Его достижения, особенно в изучении иностранных языков, мало-помалу сделались настолько скудными, что торговец лошадьми несколько месяцев назад принял решение временно забрать сына из гимназии и доверить его попечению манудуктора, чтобы быстро и основательно заполнить пробелы в знании школьных дисциплин. Гемма дала на это согласие. Однако позже сочла такое решение неправильным. К тому же вскоре оказалось, что неудовлетворительная ситуация с учебой в результате принятых мер только ухудшилась. Может, господин Лильефорс и был хорошим учителем, однако режим дня, вытекавший из его учебного плана, поддерживал склонность Николая к неупорядоченности и нерадивости. До полудня полагалось два часа занятий, и столько же — после. Господин Лильефорс наверняка имел в виду, что его ученик должен проводить остальные часы дня, усердно работая над домашними заданиями. Но на деле все происходило не совсем так. Как только Николай садился за книги, он начинал грезить. Буквы расплывались, слова и понятия не задерживались надолго в его мозгу. Это была одна часть его беды. Другая же часть (Гемма уже несколько бессонных ночей размышляла об этом; она, конечно, не собиралась противиться судьбе, но и не хотела отказаться от материнского здравого смысла) заключалась в том, что ему очень нравилось играть на рояле. Здесь он успел достичь многого. Эту склонность он, очевидно, унаследовал от настоящего отца, а названый отец в свое время поступил неумно, пойдя навстречу его желанию. Когда Николаю исполнилось одиннадцать, торговец лошадьми приобрел блестящий черный предмет мебели, рояль, — и вместе с этим инструментом предоставил в распоряжение сына одну из самых просторных комнат. С тех пор Николай превзошел двух учителей и добился уважительного отношения от третьего. Гемма, однако, не хотела и не могла поверить, что ее сын призван стать музыкантом. Она слишком хорошо знала, что бывают посредственные дарования, которые влачат довольно-таки жалкую жизнь. Она не допускала и мысли, что ее сын будет играть в каком-нибудь кафе или, если ему повезет, — станет музыкантом оркестра. Пусть лучше музыка остается одним из его приватных увлечений, чем-то таким, что просто приносит <радость>. Она спросила у сына, так ли велика его привязанность к музыке, что он хотел бы получить профессию музыканта. Николай помедлил с ответом; но все же через какое-то время ответил достаточно ясно: он, дескать, не знает, но думает, что едва ли. Его слова лишь подкрепили уверенность Геммы в том, что подсказывал ей собственный здравый смысл. Сын должен получить обычную бюргерскую профессию. Если ему не удастся закончить гимназию, он должен сделаться торговцем лошадьми. Стоять обеими ногами на земле. Неразумная нежность к нему Эгиля лишь отсрочила подобающее решение. Николая следует отдать в обучение к какому-нибудь торговцу. Он по натуре человек скорее мягкий, чем твердый, и, значит, для него полезна суровая школа жизни, а не бесконечно уступчивый отец. Ему бы надо уехать из Варберга. ([…] Гемма, после всех околичностей, вернулась к этой мистической мысли.) В ее сердце нашлось два довода против. Во-первых, она любила старшего сына; во-вторых — распознала своим надежным инстинктом, что душа у него еще очень неразвита, а тело, довольно хилое, тоже созревает с некоторым запозданием. Пушок на его верхней губе выглядит невзрачнее, чем у Асгера. И даже у Сверре в голосе угадывается больше мужественности, чем у Николая. Значит, Николай на самом деле больше нуждается в защите, чем сыновья Эгиля, и она, мать, не вправе выталкивать его из дома. С другой стороны, она не может одобрить и воспитание, потворствующее слабостям сына. Занятия с господином Лильефорсом — мост к жизненной несостоятельности. Уж лучше бы Николай разъезжал по окрестностям с отцом, вместо того чтобы тот пользовался услугами Хальда, развлекающего хозяина разговорами. Впрочем, Эгиль не тот человек, который мог бы прочистить мозги Николаю. Для сына-мечтателя он, можно сказать, опасен. Любой другой скототорговец лучше его сообразил бы, как встроить своего отпрыска в нынешний человеческий мир. После того как мысли Геммы прокрутились еще и по этому кругу, от прихожей — из флигеля по ту сторону от прихожей — донеслись раздражающие звуки рояля. Гемма несколько секунд прислушивалась. Никакого сомнения — Николай сидит в своей комнате и играет. Она поднялась, поспешно вышла за дверь, пересекла прихожую, открыла расположенную напротив дверь. Там сидел Николай со слегка раскрасневшимся лицом и усердно стучал по клавишам.

— Что это взбрело тебе на ум? — крикнула Гемма. — Ты ведь сегодня, как всегда, должен быть у репетитора!

— Господин Лильефорс нездоров, — ответил Николай. — Он опять отправил меня домой.

Гемма так хлопнула дверью, что зазвенели оконные стекла. В совершенной растерянности она вернулась в гостиную. Ей хотелось заплакать. Она не знала из-за чего. Ее несдержанность, очевидно, не удивила Николая. Он, без заслуживающей упоминания паузы, продолжал играть. Это возмутило ее; но она все же спросила себя, не стала ли она слишком взбалмошной и не потому ли так получилось, что близкие относятся к переменам ее настроения чересчур снисходительно. Она решила отвлечься и — чтобы успокоиться — почитать газету.

Прошло несколько минут, прежде чем Гемма смогла различать буквы и еще сколько-то времени, прежде чем она начала улавливать смысл прочитанного. Но потом наконец ее мысли пустились в странствие по необъятному миру, ее любопытство услаждало себя несчастьями людей[?] и стран, грязным делом политики, успехом и неуспехом партий, судебными процессами, преступлениями, дискуссией о грандиозном проекте электрификации, сообщениями о представителях знати и о королевском дворе, о чьих-то новых назначениях, наградах и выдержанных экзаменах; в Уппсале в университетской библиотеке обнаружили важную рукопись, в Оселе освятили новую лапландскую церковь в ренессансном стиле; до рождественских праздников было рукой подать, все торговые заведения наперебой расхваливали свои товары как возможные подарки: мол,