Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

иметь только троих детей. Эгиль боялся стать отцом большого выводка; он ребенком познал горькую бедность и помнил, как он и его многочисленные братья и сестры, можно сказать, глодали шкуру родителей. Он никогда не придавал особого значения числам; он и теперь не придает. Он любит последнего сына так же, как любит первых. Гемме не в чем его упрекнуть. Но она, на свой манер, враждует с фактами. Первые трое рождались один за другим, с короткими промежутками. Николай уже почти готов был появиться на свет, когда ей исполнился двадцать один год, и в тот же день она стала законной женой Эгиля. Она просто должна была, ради мужа, сделать так, чтобы год спустя на свет появился Асгер. Асгер возник из неописуемого наслаждения — долгого, длившегося много месяцев. После трех лет брака заявил о себе еще и Сверре. И таким образом набралось трое детей, три мальчика. Спустя двенадцать лет в путь собрался четвертый, поздний. Она решила сделать аборт Она хотела придерживаться договоренности с Эгилем. Это не было бессердечием или легкомыслием. Свое решение она хорошо обдумала. И успела накопить кое-какие наблюдения. Едва ли найдется хоть одна семья, в которой не поступали бы таким образом. Не всё, что хотело бы существовать, вправе осуществить себя. Не каждый желудь становится деревом. Матерям всегда приходилось выплачивать такую дань Смерти — ради того, чтобы сохранить семейное счастье. Как выплачивают ее нищие матери в Китае, которые продавливают череп новорожденным, или эскимоски, вонзающие себе в утробу тонкий костяной нож. Бытие человека — это разумное бытие. Удел женщин — боль и опасность; но женщины оснащены неустрашимостью. Их мысли холоднее, чем мысли мужчин. Их любовь не противится практическим соображениям. Кроме того, у Геммы сложилось странное представление, что она должна стыдиться перед Николаем; не перед Асгером и Сверре, но перед старшим сыном, потому что он — стыдливый и робкий. Она боялась мгновения, когда он заметит ее округлившийся живот. Она не могла придумать, как ему это объяснить. Она боялась его внезапного румянца — смущенного, беспомощного. Но Эгиль не дал согласия на врачебное вмешательство. Он возмутился по-мужски — вытолкнув из себя вереницу ожесточенных слов, определенно школу разума не прошедших. Он преувеличивал грозящую ей опасность. Он даже прибегнул ко лжи — что Николай, дескать, не имелся в виду, когда речь шла о допустимом числе детей. Он вообще отрицал их прежнюю договоренность и называл ее соображением, которое хотя и было когда-то высказано, но не может быть противопоставлено жизни, когда та со всей силой показывает свою волю. На протяжении месяца длился семейный разлад. Наконец Гемма сходила к врачу, предприняла половинчатую попытку убедить его в необходимости врачебного вмешательства. Он сказал только, что она должна еще раз тщательно обдумать такой шаг. Тем временем Ивару в материнской утробе исполнилось четыре месяца. Гемма больше не раздумывала. Она позволила ему расти. Эгиль взял на себя задачу подготовить Николая к тому, что тело его матери будет увеличиваться в объеме. Николай хоть и удивился, но не был ни огорчен, ни обижен. Его лицо просветлело; он сказал: «Значит, вскоре мы получим брата или сестру». Короткий доверительный разговор между отцом и сыном закончился тем, что барышник обнял Николая и запечатлел на его юных губах нежный короткий поцелуй, поцелуй любви. Эта любовь Эгиля к ее сыну сердила Гемму. Она презрительно называла ее «обезьяньей любовью». Она отказывала мужу в праве на такую любовь. И, тем не менее знала, что ее собственное счастье, надежность ее брака зависят именно от этой «обезьяньей любви». Она даже представить себе не могла, как было бы плохо, если бы между Эгилем и Николаем сложились холодные или даже враждебные отношения.

Когда срок рождения ребенка приблизился, Гемма забыла и о числе три, и о спорах с мужем, и о том, что ее смущало. Все конфликты были закапсулированы. Она показывала своим трем мальчикам круглый приподнятый живот и не стыдилась. И мальчишки проявили большое понимание; и объясняли друг другу, что один из членов их семьи сейчас в самом деле находится в материнском животе и что каждый из них когда-то, много лет назад, тоже там побывал. Их чрезвычайно интересовал вопрос, будет ли это мальчик или девочка. Больше других приставал к матери Сверре — просил, чтобы она точно назвала ему день и час, когда появится малыш. Этого, однако, Гемма не знала. Но она была счастлива. Она бы хотела родить на глазах у своих детей, чтобы они раз и навсегда поняли: вот откуда приходит человек. Смотрите, мол, что такое мать. Боль не имеет значения, дело совсем не в ней; важно, что вы — плоть от моей плоти. Смотрите, мы были одним целым. Я кормила вас собственной кровью. Отцу она бы отвела менее благоприятное место. Для мужчин всегда приходится придумывать какую-то роль. Но она надеялась, что и ее сыновья когда-нибудь станут отцами.

Поскольку четвертый ребенок тоже оказался сыном и Гемма таким образом стала матерью четырех мальчиков, число, о котором она договаривалась с мужем, пережило своего рода возрождение. Будь это девочка, ее дети незаметно распались бы на три и одно, на два невинных числа. Но теперь, хоть и обнаружился такой же числовой расклад, в нем присутствовала некоторая вина: пусть тайное, не вполне поддающееся разоблачению, но, так или иначе, — безобразие. Она считала так: трое старших, у которых уже показался пушок на губах и в промежности, — и сверх того последыш; либо: три сына Эгиля и Николай, сын Аниаса. Она не решалась предпочесть ту или иную комбинацию, но была неестественно возбуждена. Если бы ей удалось облечь свои смутные ощущения в слова, она бы удивилась получившемуся высказыванию: «В доме есть кто-то лишний. Кто-то должен уйти». Она так не думала, она даже приблизительно не понимала свои ощущения, она только стала неспокойной, хуже того: раздражительной. Не стоит сомневаться в ее любви ко всем детям. Любит она и Эгиля. […] Но она, в свои тридцать семь, любит как разумная хозяйка дома. Барышник же — хоть и одного с ней возраста, но сама его субстанция моложе. Гемма ставит ему в упрек, что у него бывают романтические порывы и что он не воздерживается от того, чтобы проявлять любовь как-то неестественно и не по-мужски. Она находит неприличным, что он иногда обнимает Николая. Конечно, Асгера и Сверре он обнимает так же часто, то бишь так же редко; а Ивара — даже ежедневно целует, в животик и в спинку.