Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

пейте только лучший брантвейн с государственных складов; покупайте бургундское для глёга только в винном магазине наследников вдовы Плату-Внезапно она повела головой. В первое мгновение это были только отдельные слова — ФАСТЕРХОЛЬМ, АНИАС ГУСТАВ ХОРН, НАЙДЕН УБИТЫМ — то, что впечаталось в ее сознание. Ее охватила дрожь. Она перечитала текст несколько раз. Она его поняла. Тождество между именем и персоной убитого тоже установилось. ВЕЛИКИЙ МАСТЕР МУЗЫКАЛЬНОГО ИСКУССТВА. Она не видела его больше шестнадцати лет. И даже не знала, что он живет на далеком Фастерхольме. ИМЕННО В ЭТИ ДНИ, КОГДА ЕГО ВЕЛИЧАЙШЕЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ, СИМФОНИЯ «НЕОТВРАТИМОЕ», ДОЛЖНО ИСПОЛНЯТЬСЯ СРАЗУ НА ДВУХ КОНТИНЕНТАХ. Она только знала, что он продолжал работать. Николай иногда играл некоторые из его клавирных сонат. Она бы хотела совсем устранить их из музыкальных занятий сына, потому что всякий раз испытывала сильное волнение, когда эту музыку играли именно эти мальчишеские руки.

Газета выскользнула у нее из рук. Ее глаза наполнились слезами. Она едва не поддалась искушению вскочить и немедленно сообщить Николаю, что его отец мертв. Убит, где-то на далеком Фастерхольме. Она принудила себя сдержаться, она хотела сперва посоветоваться с Эгилем. Она хотела лишь, чтобы Николай — хотя бы в такой час — перестал играть на рояле; но он не перестал. Она плакала все сильнее. Она спрашивала себя, где сейчас Тутайн. Об этом газета ничего не сообщала. Черная типографская краска знала лишь об одном ДРУГЕ, ВЕТЕРИНАРЕ ЛЬЕНЕ. НАЙДЕН УБИТЫМ. Возможно, Альфреда Гугай-на уже нет в живых. Д-р Бострём умер больше пятнадцати лет назад. Фалтин настолько стар и немощен, что может умереть со дня на день. Всем людям суждено умереть. Но не всех людей убивают.

Душевное состояние Геммы, которое вот-вот должно было полностью погрузиться во мрак, опять прояснилось. Она поняла, что это газетное сообщение станет поводом для столкновений и перемен в ее доме. В чем они будут заключаться, ее сейчас не особенно занимало; но она попыталась укрепить свою волю, чтобы сохранить контроль над происходящим, а не оказаться захваченной такого рода событиями и просто влекомой их течением. Гемма вновь и вновь обнаруживала, что свойственный ей здравый смысл есть самое лучшее в этом доме, что принимаемые ею решения приводят, как правило, к хорошему результату.

Она еще раз <пересекла> прихожую, вошла в маленькую контору торговца лошадьми. И подняла телефонную трубку. Какое-то шевеление на другом конце провода.

— Хавьер, это ты? Да, хорошо, что я слышу твой голос. Я сейчас одна в доме. Меня только что настигло дурное известие. Я прочитала газету. Аниас мертв — наш Аниас — Густав Аниас. Его убили. Несчастье случилось на Фастерхольме. —

Больше она не успела ничего сказать. Она слушала ответ Фалтина.

— Дорогая девочка, Гемма, я знаю. Я это прочитал вчера вечером. Я собирался приехать к вам, но не мог сразу решиться. — Мне очень больно. В голову приходили разные мысли; но больше всего я думал о Тутайне. Мы ничего не знаем о нем. Возможно, он сидит, очень одинокий, возле умершего. Возможно, он когда-нибудь вернется в Вар-берг. Я тоскую по нему.

— Фастельхольм очень далеко отсюда. Севернее, чем Стокгольм, — и потом надо плыть по морю. — Она мысленно измерила расстояние по карте мира. — Все же я думаю, наш долг — дать знать о себе. Одному из нас следовало бы побывать на его могиле. Быть может, тогда хоть что-то было бы исправлено. Я наверняка плохо выражаю свои мысли. Я хочу сказать, этого недостаточно — просто послать венок на его могилу; кто-то из нас должен возложить венок своими руками.

— Да, дорогая Гемма, я тоже на минутку задумался об этом. Ты знаешь, я питаю слабость к тому, чтобы умершим по всей форме оказывали последний знак уважения, — поскольку родственники, как правило, постыдно обманывают их и просто бессердечно закалывают в землю. Я не люблю погребальные венки; но нахожу отвратительным, когда человек поддается такого рода антипатии, чтобы освободить себя от обязанности подойти к открытой могиле. Я редко манкирую торжественным обрядом похорон, когда умирает кто-то из хороших знакомых. Однако именно в этом случае, когда речь идет об Аниасе, о нашем Густаве Аниасе — которого мы так хорошо знали, — у меня возникают вполне обоснованные сомнения. Семнадцать лет назад мы определенно повели себя неправильно по отношению к нашему другу. Мы были подвергнуты испытанию, взвешены на весах; и найдены очень легкими. Аниас и Тутайн увезли с собой некую тайну, для нас не предназначавшуюся. Эти двое сочли нас недостаточно надежными. Они бежали от нас. — Я действительно вижу происшедшее в настолько резком свете. Бежали, не попрощавшись — не оставив никакой весточки, — и за долгие шестнадцать лет ни разу не написали нам даже короткой строчки. Я далек от того, чтобы обвинять кого-то из нас; мы все думали и действовали, исходя из условий, которые создала для нас суровая жизнь. Тем не менее я хотел бы отметить, что ни один из нас не вправе стоять на его могиле — скажем, рядом с Тутайном. Я, во всяком случае, не хотел бы стоять рядом с тугайном и смотреть на могильную землю. Думаю, нам подобает скромно оставаться вдали и печалиться своим чередом.

— Мне кажется, Хавьер, ты слишком сильно себя мучаешь. Я, во всяком случае, не вполне понимаю, что тобой движет. Когда умирает человек, с ним вместе умирают и старые дела. Любовь, и дружба, и всё, что было связано с ними, напрямую или сикось-накось. Ты тоже это прекрасно знаешь. Ты всегда отличался прямыми помыслами. Я не понимаю теперешнего твоего уклонения. Но это неважно. Я вовсе не собиралась настаивать, чтобы кто-то из нас, старых друзей, — ты, Эгиль или я — отправился на Фастерхольм; я думала о Николае, который в данном случае наиболее достойный посланец. —

— Дорогая, чудесная Гемма, это — прошу — послушай меня минутку — это определенно неразумная мысль — даже губительная. Она идет совершенно вразрез с теми правилами, что были установлены нами.

Я со всей настоятельностью прошу тебя отказаться от этой идеи. Наверняка осуществление твоего плана станет причиной несчастья. Привнесет разлад. Это вызов по отношению к тем неведомым ремесленникам, которые сколачивают нашу судьбу. Прошу тебя — ты не могла сказать такое всерьез — ведь речь идет не только о нас; ты должна пощадить Николая. Ты не вправе под воздействием минутного настроения смешивать его будущее, <его> судьбу с нашим прошлым. Я имею в виду — очень неправильно давать ему такое поручение, которое наверняка покажется ему странным