Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

и возбудит его любопытство. Ничего хорошего не получится, если он поедет на Фастерхольм. Подумай еще вот о чем. Ты когда-то взяла на себя обязательство не рассказывать ему о его настоящем отце; это обязательство все еще сохраняет силу. Ты совершишь несправедливость. —

— Можно иметь совсем другое мнение, Хавьер, конечно. Но сейчас не время об этом спорить. Я только хотела высказать некое предложение. Теперь я услышала твою точку зрения. Она побуждает меня еще раз все обдумать. Позицию Эгиля я пока вообще не знаю. Он сегодня с утра уехал из дому.

— Я уверен, что он согласится со мной. Посоветуйся с ним, если не хочешь слушать меня. Гемма, поспешное решение раскачало твою фантазию; ты должна ее урезонить. Об этом я и прошу тебя. Я в самом деле боюсь, что Николаю угрожает опасность из-за того, что ты сегодня утром дала волю своему сердцу. — Ах, Гемма, я буду несчастлив, пока не увижу тебя и не поговорю с тобой. Я обязательно навещу вас сегодня вечером.

— Ты придешь напрасно. Меня не будет дома.

Она произнесла эту ложь с совершенной невозмутимостью. Она быстро закончила телефонный разговор; он больше не казался ей осмысленным. Она надеялась, разговор станет поводом, чтобы неотчетливый план обрел определенные очертания. Фалтин со своими сомнениями разочаровал ее; она быстро преодолела препятствие, заключавшееся в его словах; в ее голове еще не сложилось никакого плана; она ждала лишь внезапной идеи — неожиданного озарения.

Она прошла на кухню, чтобы вместе с помощницей по дому приготовить обед.

Час или два спустя она получила то удовлетворение, на которое рассчитывала: Эгиль позвонил ей по телефону.

— Я хотел только попросить тебя проведать Гнедую. Хальд сегодня утром щедро ее всем обеспечил. Все же было бы хорошо, чтобы ты бросила ей еще охапку сена.——

Гемма терпеливо выслушала Эгиля; она ответила только «да» и «хорошо» с самой дружелюбной интонацией, на какую была способна. Когда же он высказал свою просьбу и, обманутый спокойным звучанием ее слов, спросил, как дела дома, как дети, она нанесла ему удар, который подсознательно давно подготовила — не из злокозненности, но потому, что ее побуждал к этому женский инстинкт. Она знала мужа достаточно хорошо, чтобы понять, каким беззащитным он окажется, если употребить слова правильно. Она сказала:

— Ты должен как можно скорее вернуться домой. Случилось несчастье. —

Он совершенно без толку прилагал усилия, пытаясь узнать от нее размах или характер несчастья. В ушах у него звучал только ее глухой, неуступчивый голос. Он чувствовал ее волю — не давать ему дальнейших разъяснений. У него создалось впечатление, будто речь идет о чем-то невыразимом — таком, что сама фантазия тут бессильна.

Его состояние, когда он наконец отошел от телефонного аппарата, было плачевным. Разговаривал он, стоя возле сервировочного стола ресторана сельской гостиницы. Он пересек большое помещение, наклонился к уху Хальда, который удобно сидел за чашкой кофе на диване под зелеными комнатными растениями[?].

— Мы должны сейчас же запрягать, Хальд. Должны вернуться домой. Там случилось несчастье.

Работник сразу поднялся, потянулся за своим кучерским пальто. Он ничего не спросил. Эгиль <рассчитался> с буфетчицей, бросил на стол несколько монет, каждая стоимостью в крону, — так, что они скатились на пол. Девушка крикнула что-то ему вслед, но он уже был за дверью.

На дороге Эгиль сказал работнику:

— Возьми ты поводья, Хальд, ты спокойнее. Нехорошо будет, если я загоню лошадь. Для всего требуется определенное время, даже для возвратного пути. Езжай быстро, Хальд; но не чересчур. С какой бы скоростью ты ни ехал, мне покажется, что ты слишком медлишь.

Хальд взял поводья. И удерживал их при себе всякий раз, когда Эгиль пытался ими завладеть. Он гнал лошадь так, что та была мокрой от пота; но оставлял ей возможность отфыркиваться.

Мысли Эгиля не знали удержу. Они низвергли своего хозяина в пространство, полное всяческой жути. Злосчастная судьба Иова свер шалась в его воображении, над ним самим. Сердце у него бухало, как железный молот в руке молодого кузнеца. Во рту пересохло; глаза, широко раскрытые и выражавшие ужас, покраснели от встречного ветра, вопреки которому барышник упорно смотрел вперед.

С серого неба рано спустились сумерки; снега пока не было. Разве что утром — эти разрозненные снежинки.

Возле дома — не дожидаясь, пока они проедут через ворота, — Эгиль спрыгнул с повозки. Он побежал, впереди лошади, через двор и вверх по ступенькам крыльца, рывком распахнул дверь. В прихожей Гемма шагнула ему навстречу.

— Что случилось, Гемма? — крикнул он.

— Сними пальто, зайди в комнату, — ответила она спокойно.

Он забыл снять пальто. Она шла перед ним. Он сел. Она протянула ему газету. Он сразу увидел абзац, обведенный жирной красной линией, который она, значит, заранее приготовила для него. Пока он еще читал, она сказала:

— Аниас[?] убит — на Фастерхольме.

Эгиль был потрясен этой новостью; но она имела столь мало общего с кошмарными порождениями фантазии, терзавшими его со времени телефонного разговора, что он признался себе в несоответствии между тогдашним волнением и теперешним замешательством. Он находил, что его теперешняя печаль несоразмерна случившемуся несчастью. Он дважды перечитал абзац из газеты, чтобы точнее определить свои чувства.

— Ты могла бы сообщить мне об этом по телефону, — сказал он наконец. Он не осмелился продолжать разговор; не осмелился и признать, что ожидал большего несчастья — несчастья в своем непосредственном окружении; а не такого, от которого его отделяют шестнадцать лет. Однако память о прошлом быстро к нему вернулась. Он был скроен из такой мягкой материи, что опять признался себе в любви к Тутайну. В эту любовь было воткано бытие Густава. И он понял, что эта смерть — действительно несчастье, в точности таких непостижимых масштабов, как он воображал себе вот уже более часа, пока коляска катилась по сельской дороге. Он видел теперь не убитого с проломленным черепом, он видел живого и молодого друга своего друга: видел, как эти двое несут его самого, Эгиля, только что вынутого из петли, из конюшни в дом и вновь пробуждают к жизни, опять наполняют его легкие ранящим, жгучим воздухом. Он снова почувствовал испытанную им в тот день величайшую меру отчаяния и вместе с тем счастья. Как он надевал себе на шею петлю, как его теплые ляжки соскользнули с теплых ляжек кобылы, как его пронизало наслаждение смертью — и как это наслаждение перешло в наслаждение возможностью снова жить, в наслаждение оставаться наедине с Тутайном, совершенно беспомощно, подчиняясь разуму и воле любимого, ради которого