Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

— Кто-то из нас, вероятно, должен поехать на Фастерхольм.

Эгиль ответил не сразу. Он очень добросовестно обдумывал эту мысль.

— Я попытаюсь написать Тутайну, — сказал он после долгих раздумий. — Я должен это сделать — прежде чем поеду. Это его право — заранее узнать о моем намерении, чтобы он мог решить, хочет ли снова увидеть меня.

Гемма была недовольна таким ответом. Здравый смысл подсказывал ей, что на Эгиля не стоит давить; однако неукротимое желание добиться каких-то решений устранило сомнения. Она сказала:

— Я не имела в виду, что ты должен поехать туда. Могу представить себе, что встреча между тобой и Тутайном не обойдется без Тягостных моментов>. Я бы не хотела знать, что тебя ждет неприятный сюрприз. Мне кажется наиболее уместным, чтобы мы послали на Фастерхольм Николая.

Эгиль не сразу осознал полный смысл этого предложения. Он даже не понял, что тут может быть умного или правильного. Поэтому он, с подлинно мужской глупостью, спросил, чем Гемма руководствовалась, предлагая такое. Собственный ум ему пока ничего не подсказывал.

— Это лучшая — точнее, единственная возможность просветить Николая насчет его происхождения, — сказала она. — Его отец теперь мертв; и правда — что умерший был ему отцом — уже не вытолкнет Николая из нашего сообщества. Его место в нем ничуть не изменится; он лишь разделит с нами прежде недоступную ему тайну. Ему наверняка не будет неприятно, что он сможет отличить того, кто произвел его на свет, от отца, который его вырастил. Он оценит любовь, всегда его окружавшую. Он простит умершему то, что в таком случае следует простить. Он ни к кому не будет испытывать неприязнь, и меньше всего — к неизвестному, отказавшемуся от него в момент его рождения. Полная правда окажется для него полезной; он сможет упорядочить некоторые из своих путаных чувств. Он наконец решит, хочет ли стать музыкантом или торговцем лошадьми. И это решение будет принято под воздействием любви. Он откроет для себя, что любил тебя больше, чем этого человека в могиле. Он захочет подражать тебе, а не ему. Он станет торговцем лошадьми. Я тогда больше не буду противиться тому, чтобы он ездил с тобой по округе. — [?]

— Ты с ума совала, Гемма, — тихо сказал Эгиль, чувствуя комок в горле. — Ты не подумала, о чем говоришь. Николай — такой же мой сын, как Асгер, Сверре и Ивар. Даже если семнадцать лет назад мы неправильно поняли веление природы, мы теперь не можем вдруг взять и передумать. Документы в любом случае нельзя изменить. Мы к ним привязаны. Они будут сохранять свою значимость и для Николая до конца его жизни. Кроме того, ты же не станешь отрицать моего отцовского участия в его воспитании. А для закона важно именно это. Ведь не может твоя воля заключаться в том, чтобы сегодня вдруг взять и объявить: дескать, тогда ты ошиблась? Чего ты этим достигла бы? Ты принесла бы нам всем разлад. Ты ввергла бы Николая в конфликты с совестью, до которых он еще не дорос. Ты сделала бы его одиноким и ожесточившимся. Нет, Гемма, не любовь руководила тобой, когда тебе пришла в голову эта отвратная[?] мысль. Конечно, это горькая данность — что миллионы детей оказываются подсунутыми мужьям их женами, и последствия часто бывают довольно скверными; но ведь мы с тобой договорились о хорошем решении, основанном на любви. Эта — твоя правда губительна[?], поскольку она есть лишь малая часть правды. А полной правдой была вся наша трудная и необозримая жизнь. Все мы тогда поставили на кон многое. И капля мужского семени[?] этого не отменяет. Я, во всяком случае, против. Ты не можешь выломать из нашего брака один камень так, чтобы это не привело к обрушению. Если ты хочешь свести любовь к животному началу, к продолжению рода и только — что ж, тогда добивайся того, чтобы я возненавидел Николая. Но если такое произойдет, я и к тебе уже не буду привязан. — Я должен, к сожалению, — в связи с этим, возможно неподходящим, поводом — сделать тебе одно нехорошее признание: я думаю, что мы с тобой в последнее время плохо ладим друг с другом. В себе я не нахожу вины. Я чувствую, что ты стала неуравновешенной, легко возбудимой — что у тебя наготове странные планы насчет будущего Николая. Сегодня[?] мы спорим из-за него не в первый раз. Он слишком хрупкий для своего возраста и не такой решительный, как другие мальчики. Я стараюсь принимать в расчет его конституцию. Из-за этого мы с тобой и ругаемся. У него свои демоны, замедляющие его развитие. Его теперешний возраст для него опаснее, чем для других. Он слишком благонравен, чтобы мериться силами с искушениями. Ты должна его щадить.

Гемма была крайне смущена этой речью. Она не ожидала такого отпора — столь страстного выплеска эмоций.

<Тетрадь> II

Она молчала. Она распознала сходство мнений Эгиля и Фалтина. Факт «подсовывания» чужого ребенка, санкционированный мужским здравым смыслом, освященный сумятицей <чувств>, закрепленный в документах, подтвержденный клятвой, на протяжении шестнадцати долгих лет подвергавшийся закалке молчанием и замалчиванием, превратившийся в нечто сакральное благодаря неустанной любви, — этой тайне никто не вправе дать задний ход. Такова мужская позиция. Такова позиция закона. Эгиль ее высказал. Он потребовал, чтобы этот заговор против природы соблюдался до конца. Гемма поняла: отцам в любом случае остается лишь вера в то, что именно они зачали этих детей, — особого рода уверенность, возникшая в духе. Такая вера, как нечто иррациональное, может пренебречь даже биологическими фактами. Гемма когда-то отказалась от женского права — признаться, кто является настоящим отцом ее ребенка. И теперь сохраняет силу тот торжественный договор, ставший собственностью ее окружения. С помощью хитрости, неожиданного маневра она, пожалуй, могла бы разрушить эту махинацию, сконструированную из молчания и барочной верности по отношению к некоей идее. Но она сама испортила благоприятный шанс. Да она и не хочет этого больше, поскольку поняла, сколь многое в такой игре поставлено на кон. Она кусает губы. Она не распознала опасность вовремя. Еще немного, и ей пришлось бы пожертвовать семейным счастьем. Она сидит и думает о возможном ответе, об идее, которая всё загладила бы, показала бы ее добрую волю. Она говорит:

— Самое разумное[?] — чтобы ты встретился с Хавьером, поговорил с ним. Он умен,