Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн

Так она выражает полнейший отказ от своего плана. Она ведь уже узнала мнение Фалтина. Результат такого разговора заранее известен. Она прибавляет:

— Если ты поспешишь, то еще застанешь Хавьера в приемной бургомистра. Тогда вы уж точно не разминетесь.

И еще, через некоторое время:

— Вы могли бы поужинать в городском отеле. Сюда я не могу его пригласить. Меня не будет дома. (Она опять повторяет эту ложь, поскольку, если понадобится, легко превратит ее в правду.) Так даже лучше: все сказанное останется между вами.

Эгиль отвечает: «Да». И собирается уходить. Он еще спрашивает с порога, как Ивар. Не успевает он сделать и шага, как ему приходят на ум также Асгер и Сверре. Информация о них оказывается достаточно простой. Оба вернулись домой из школы, поели — как всегда, с волчьим аппетитом — и как раз сейчас, по всей вероятности, сидят над домашними заданиями.

О Николае Гемма и Эгиль не обменялись ни словом.

---*----

Стены многих домов имеют уши. Это относится и к дому барышника Эгиля Бона. Эгиль не заметил никого из детей, когда — почти теряя сознание от страха, в сумеречной слепоте, — вломился в свой дом; но Асгер, который в тот момент[?] стоял на лестнице, <…> увидел, как мать встречает в прихожей отца. Инстинкт его был еще совсем неиспорченным; он почувствовал напряжение между ними. Им овладел детский страх. Он уже достаточно повзрослел, чтобы ощущать, что с его совестью не всё в порядке. Пусть он и не имел правильного представления о своих маленьких прегрешениях, но его общий душевный настрой был такого рода, что гнев, возникший где-то в родительском доме, он вполне мог отнести на свой счет. Кроме того, в нем гнездился страх, свойственный всем детям, склонным к самостоятельному мышлению: что семья, в которую он включен[?], которая дает ему каждодневную пищу, а также другие преимущества, может распасться. Он боялся враждебной[?] судьбы в образе какого-нибудь несчастья. Из-за этого опасения он порой проливал тайные слезы. Но он все-таки был сильным и стыдился их.

После того как родители исчезли, он снял ботинки, на цыпочках бесшумно спустился по лестнице, шмыгнул через прихожую и прижался ухом к той двери, за которой разговаривали мать и отец. Его совесть опять получила повод, чтобы — при таком неслыханном поступке — заявить о себе; однако любопытство, тревожные предчувствия заставили ее замолчать. Вся воспитанность слетела с него. Но добыча оказалась невелика. Поначалу сердце билось так сильно, что он не улавливал слов. Когда же он стал понимать слова, они не складывались в осмысленный текст. Наконец он осознал, что его имя ни разу не было названо, зато постоянно звучит имя Николая. Дар комбинаторики, недоверие, дерзость у подростков очень велики. Асгер услышал недостаточно, чтобы действительно понять, что происходит за дверью. Тайну дома он так и не ухватил. Но в нем вспыхнуло столько подозрений — или он уже изначально был готов ко столь многим подозрениям, что мгновение спустя, заглянув на кухню, он обратился к <помощнице по дому> с вопросом: «Скажи, Зигрид, считаешь ли ты возможным[?], что Николай — приемный ребенок?»

Девушка сразу же ответила: «Нет»; но потом решила, что интереснее было бы не исключать такую возможность. Поэтому она поправила себя и сказала:

— Наверняка такие вещи никто не знает. В семьях бывает много удивительных тайн. —

Она сразу же рассказала скабрезную историю о своей прежней хозяйке, так что у бедного Асгера запылали уши. Он, правда, слушал с удовольствием; однако потом ему стало стыдно. Он поспешно удалился. Когда, оставшись наедине с собой, он еще раз обдумал все слова, которые расслышал, присовокупив к ним наставление, полученное от экономки, и кое-что из тех отвратительных рассказов, которые товарищи, подцепив его под руку, нашептывали ему на школьном дворе и на улице, его мужество, его упрямство, его решимость совершить головокружительную дерзость[?] возросли. Его еще только формирующееся мужское естество принудило его отважиться на совершенно недопустимое поведение.

Убедившись, что отца уже нет дома, он с невинным видом подошел к матери. Он сделал свой хриплый ломающийся голос настолько ласковым, насколько это возможно, он тщательно выбирал слова, которыми пользовался, так что сердце Геммы наполнилось радостью. Ей захотелось обнять и поцеловать сына. Но она по-прежнему тихо сидела на стуле и слушала его. Он не сказал ничего существенного и, казалось, хотел лишь побыть поблизости от нее. Он повернул лицо[?] к лампе, стоявшей на столе; Гемма оказалась полностью затененной его большой, но пока не обретшей завершенную форму фигурой. Он снова заговорил, еще тише, без всякого резонанса, потому что сердце у него колотилось:

— Правда ли, мама, что Николай — не брат нам, а приемный ребенок?

Эту фразу он уже раз двадцать формулировал про себя, прежде чем произнес вслух, обращаясь к свету лампы. Он не выразил сомнения в том, что Сверре приходится ему братом, отчего возникло впечатление, будто и тот, вместе с ним, требует от матери ответа. Между тем он поостерегся посвящать брата в свое чудовищное намерение — проявить грубость по отношению к матери. Замешательство Геммы было столь велико, что она даже не попыталась ответить сразу. Она едва не вскрикнула; однако ее диафрагма судорожно прогнулась вниз, так что получился лишь болезненный неритмичный вдох с призвуком стона. Цвет[?] ее лица изменился; Асгер, который все еще стоял к ней спиной, не мог заметить этого признака душевного смятения. Она еще какое-то время оставалась в тени; это помогло ей полностью спрятать свой страх. Она начала размышлять. Она заставила себя стать более жесткой.

— Повернись, пожалуйста[?], ко мне, — сказала она строго.

Он послушался, двигаясь заторможенно.

Ей сразу пришло в голову, что он наверняка подслушивал под две рью. Но она не хотела признаться ему, что для подозрений имеются основания. Она приготовилась отрицать, что между нею и Эгилем состоялся тот разговор. А следовательно, должна была отказаться и от мысли призвать Асгера к ответу за его чудовищный поступок. Разговора, который не имел места, он не мог бы подслушать. Она опять взяла себя в руки. Она действовала планомерно.

— Не принято, — начала она снова, — чтобы мать давала ребенку ответ на такой грубый вопрос.

Асгер густо покраснел; однако ему хватило упрямства, чтобы ответить:

— Я не хотел этим выразить ничего мерзкого.

— Ты привыкаешь к странной манере выражаться, — сказала она гневно. — Я в самом деле не знаю, что делать с мальчишкой, который забывается до такой степени, что говорит