Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

Каждый вечер – «Время» и «Вести», прогноз погоды и «Спокойной ночи, малыши». Там капитан милиции и Мисс Вселенная–2002 Оксана Федорова разговаривает с меховыми перчаточными куклами. Сильнее всего я люблю лохматого коричневого пса Филю и нежного шкодливого Хрюшу, поросенка с персиковой кожей и голубоватыми, словно там просвечивают ве́нки, кругами у черных глаз. Оксана Федорова – книжная принцесса. Она молода, весела, красива, с ней говорящие звери. Я смотрю на нее влюбленными глазами.

На беларусском телеканале «ЛАД» тоже есть куклы: лисичка Яна и медвежонок Топа разговаривают с мудрым ласковым Маляванычам. У него светлые, как в беларусских сказках, усы, кудрявые волосы и круглые очки. После мультика звучит калыханка – нежная, любимая песня на сон грядущий. На «СТВ», минском телеканале, уже не зверята, а два уголька – Уго и Лека. Уго, серый, блестящий, похожий на длинный чуть загнутый огурец, и круглый красный Лека. Они сидят на каминной полке и болтают ногами. Я не могу понять, почему они угольки, кто такое придумал. Все это вообще не особо мне нравится, поскольку в передаче нет женщины-принцессы со стальными, беспощадными и страдающими глазами. Но я смотрю – ни к чему отказываться от еще одного мультика.

Я читаю Энид Блайтон, Артура Конан Дойла и Агату Кристи. Я называю любимую куклу Мэриан Голкомб. Она то королева, то президент – я пытаюсь решить, что звучит более респектабельно, и не вижу в этих определениях особых различий. Мэриан разъезжает на советском крепеньком луноходе, с которого для лучшей маневренности и скорости сняли гусеничную цепь. Тело Мэриан – от настоящей барби Mattel, которую мне подарил соседкин ухажер Хельмут. Голова – от недорогой безымянной куколки с фолюшского рынка. Я смотрела на нее несколько месяцев, влюбленная в пышное красное платье, мягкие блондинистые локоны по моде 90-х и особое, не невинное выражение ее лица. Когда мать купила эту куклу, оказалось, что роскошное платье и умопомрачительное лицо надеты на никудышное тело – из тонкого пластика, с бугристыми занозистыми швами и слеплеными, словно разваренные пельмени, пальцами рук и ног. Я оторвала драгоценную голову от этого глупого тела и сделала ее – совершенную Мэриан, кентавра метаморфоз, лепидоптерологическую куколку безусловного выживания.

Играя с Мэриан, рисуя для нее и других игрушек деньги, открывая поликлиники и школы, запуская общественный транспорт, я конструировала свой собственный маленький мир. Он состоял из самого заманчивого, загадочного, концентрированного и выразительного, что я находила вокруг. Британская торжественность, церемонии, страсть к путешествиям и – походя – порабощению, выжиманию и реквизициям. Эгоистичная, слепая романтика первых американских поселенцев. Советская лирическая строгость, экономная, математически выверенная прелесть и безалаберное несовершенство. Холодная красота российских телеведущих. Сочная толкотня в автобусах, живые, бурлящие очереди, живописно кашляющий дед-гном, резиновая гологрудая русалка из ГДР, для которой я сделала тканевую накидку, чтобы она смогла работать фельдшером.

Копировать быт мне нравилось не меньше, чем создавать фантастическую империю Мэриан Голкомб. Я любила отточенность и яркость жестов автобусных стариков, макияжи рыночных продавщиц, их зимние нахохленные силуэты, распрямлявшиеся от мимолетного взгляда на их товар. Я любила густой смех маминых подруг, их секреты, рассказанные полушепотом в кухне, коричневые маленькие баночки эфирных масел, которые они наносили за уши и на запястья, и недорогие самоцветы, подобранные по книге «Астроминералогия». Я наслаждалась тем, сколько разного могу наблюдать вокруг: бедность и достаток, китчевую яркость и недоступную строгость, владение тайным знанием и беспечную простоту – люди, окружавшие меня, отличались друг от друга внешне и внутренне, и сильнее всего мне хотелось не приблизиться к какому-то одному образу, а бесконечно смотреть на них все.

Моя мать любила говорить: «Простые люди». Они были адресатами всех в мире бед, они, рассеянные по миру, нигде не имели покоя – их сокрушало любое зло, на них посягали все силы, и каждая политическая система видела их неизменным покорным фундаментом у подножия мраморных статуй. Меня злило и возмущало, что мать причисляет к этим «простым людям» и нас. Я хотела быть Мэриан Голкомб. Что мне за дело до этих сьюзен ниппер и миссис хадсон, до синих чулок и роберт олден, до салтычихиных девок и сялян усадеб радзивиллов, сапег, огинских и тышкевичей. Когда мать произносила: «Простые люди», мое дыхание сбивалось. Глаза застилала ярость: почему она так унижает нас, почему записывает в жертвы? Все книги, которые я читала, были не о простых людях. С ними случалось волшебство, у них были удивительные приключения и головокружительные любови, они расследовали и управляли. Я тоже хотела этого.

Главной книжной предтечей Елены была книга «Дочь Петра Великого» – историческая беллетристика, в которой факты соединялись со сплетнями, мифами и домыслами. Я читала про российскую императрицу – толстую красавицу, тревожную мучительницу, предательницу и возлюбленную, бессонную, тщеславную – и Елизавета соединялась с Андреевой, Федоровой и Киселевой, с Мэриан Голкомб и Лорой Фэрли, с Мэри Поппинс. Я изучала женскость, сплавленную с традицией величия, с большими ледяными идеями и невозмутимым сердцем. Я собирала Елену по крупицам, я ждала ее настоящую.

Казимир Валишевский, выходец из Речи Посполитой, писал о двух государствах: о своей родине и о соседней Российской империи, которая разделила, ликвидировала Речь Посполитую. Я не знала ни о каких его книгах, кроме «Дочери Петра Великого», но теперь, думая об этом сочетании, вижу в нем знак. Излом, противоречие, двойственность, надевание роли на личность – в книжке не было об этом ни слова, но именно этот контекст ее породил.

Вырастая, я стала осознавать, что ярлыки и социальные ремарки матери были довольно точными. Мои глаза, чуть пообвыкнув в мире, стали замечать ту великую туманность, ту размытость, которая называлась «в эпизодах», «персонажи второго плана», «простые люди». Я стала разглядывать пейзаж, сбивая тщательно настроенный фокус, разучиваясь пользоваться компасом и картой. По собственной воле я стала деревенщиной.

Мои гости приезжают в безупречно белых футболках и платьях. Сухая под мышками и на спине, эта одежда выражает независимость от жары и мелких опасностей мира. Ни рассыпчатый чернозем, ни желтый помидорный сок, ни грязные собачьи лапы не властны над городскими нарядами – они существуют в другом мире, как будто бы здесь, но вдалеке. В отличие от гостей, я ношу на себе десятки мелких и крупных пятен. Они появляются тут же, едва наденешь чистую одежду. Под ногти, сколько ни три мылом, заползает земля. Сложно прикасаться к людям, когда ты грязнее их, когда это непобедимо.

После моего переезда в деревню мы с