Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

Еленой ни разу не виделись. Я пытаюсь вспомнить, какая встреча и какой телефонный разговор были последними. После какого внешнего события, от какого направления моих мыслей стало невозможно снова ей позвонить? Дело ли в том, что я сменила SIM-карту и потеряла Еленин номер? Или в том, что новости на некоторое время заменили собой все, осветили, словно прожектором, наши маленькие комнатки – нереальный, кинематографический контраст, жестокая белизна, нечеловечески разделенные тень и свет? Я не помню, что сильнее всего мешало мне ей позвонить – но навсегда запомню, как не звонила.

Я думала о Елене, лежа в постели после долгого дня. Во время чтения книги. После обсуждения на книжном клубе. Услышав о новом фильме. Написав рассказ. Я повторяла в голове наши прошлые разговоры. Еленин голос звучал во мне поддержкой и укором, примером и антиподом. Он звучал, не умолкая, а я пряталась, как в то утро, когда не хотела идти в школу.

Я была уже совсем взрослая, шестнадцать или семнадцать лет. Симптомы депрессии проявились, но я еще не знала, как это называется, – просто увязала в болотистых липких снах, сторонилась и дичилась, изо всех сил делала вид, что могу, а потом не могла. Из-за олимпиад мне было положено освобождение от уроков, и я пользовалась им, чтобы спать. В тот день в школу пойти было нужно, но я чувствовала, что это абсолютно невозможно. Поэтому, когда мама ушла гулять с нашей собакой, я спряталась в тесном угловом шкафу. Я вошла туда боком – дверца была совсем узкой – и продвинулась подальше к стене, где шкаф расширялся. Перед моим лицом висели легкие полиэстеровые жакеты и пиджаки, платья и мнущиеся выходные юбки. Сбоку выступала секция с полочками. Внизу теснились коробки с летней обувью. Я зачем-то взяла с собой книжку с билетами по истории Беларуси, но в шкафу было слишком темно, чтобы читать. Я стояла, переступая с ноги на ногу, иногда задевая коробки, шурша платьями, и пластмассовая обложка билетов становилась скользкой от нервного пота. Наконец я услышала, как открывается дверь. Мать позвала меня по имени, но я не откликнулась.

«Странно», – сказала мать вслух. Она продолжала стоять в коридоре. Я слышала, как раскрываются двери и выдвигаются шуфлядки. Мать спросила вслух, в чем же я ушла. «Не понимаю», – говорила она самой себе. Чау-чау Умка громко пил воду на кухне.

Мать прошла вглубь квартиры. Включила свет в гардеробной и заглянула туда. Умка отряхнулся, разбрызгивая воду. «Не понимаю», – повторила мать и вошла в мою комнату. Я дважды видела ее силуэт – с одной стороны двери и с другой, там, где между фасадом и дверью есть небольшие зазоры. Мать дошла до окна и, судя по звуку, заглянула под стол. Она встряхнула плед, которым я застелила кровать. Она отодвинула стул в углу, на который я горой сваливала одежду.

Я слышала, как мать дышит, стоя за дверью. Дверь была зеркальная – значит, в эти секунды мать смотрела на саму себя. Почему она не проверила шкаф первым делом? Почему медлила, прежде чем его открыть? Думаю, ей было страшно увидеть взрослую дочь, втиснувшуюся между леопардовым скользким платьем и алым летним костюмом. Я не догадалась убрать обувь и пуховик, чтобы мое отсутствие выглядело естественным. Она точно знала, что я дома и что ей придется меня найти. Это был вопрос близости, ответственности и авторитета. Увидеть. И она открыла дверь.

Мы смотрели друг на друга широко распахнутыми глазами, приоткрыв рты.

«Что ты здесь делаешь?» – спросила мать. «Закрой дверь», – ответила я возмущенно.

Бывало, Елена скрывалась от неожиданно нагрянувших гостей или специально не снимала телефонную трубку. Я была удивлена, когда она об этом рассказала. Просвет в царственной выдержке и невозмутимости. В день, когда я в опустевшей квартире разбирала Еленины вещи, телефон звонил долго-долго. Кто-то, знавший ее привычки и склонности, держал трубку у уха, слушая длинные гудки. Эта настойчивость была разновидностью слов. Я тебя вижу, говорил звонок. Я жду. Я даю тебе шанс передумать.

Среда

Время идет. Я вглядываюсь во все на предмет смерти. Я выискиваю Елену. Не человека, не женщину, не призрак и не плоть – я настроена на то, что связано с ней непрямо. Я ожидаю прикосновения. Оно ощущается, когда у лютика поникает цветок, требуя полива. Оно есть во взгляде пса Графа, когда он смотрит на меня из-за забора, не прикасаясь к выставленной для него еде. Я не знаю, что это значит, – чувство, пронзающее меня, сходно с тем, что я ощущаю, думая о ней.

Весной я начинаю покупать прихотливые, редкие для наших широт растения: глицинию, акебию, тамарикс. Я думаю о среде. Это было одно из любимых ее слов. «Ты знаешь, для человека очень важна среда», – говорила Елена, уговаривая меня уехать в Минск в то лето, когда я сходила с ума от любви. Потом, когда я жаловалась на журфак, она парировала: «Но это все-таки определенная среда».

В одиннадцатом классе я вдруг решила не поступать в Минск, а остаться в Гродно. Это было решение юной любви – я хотела, чтобы мы совсем не расставались, чтобы по вечерам, как прежде после школы, мы поднимались на восьмой этаж, проскальзывали мимо комнаты моей матери и, по коридору до конца и направо, скрывались в моей комнате, где можно часами целоваться, не включая свет. Всего этого не случилось. Елена оказалась права: нечто здесь, в нашем родном городе, выталкивало нас прочь, и не существовало стен, достаточно прочных, чтобы от этого укрыться.

В апреле вдруг поднимается ветер. Двадцатиградусное тепло резко сменяется морозом. Заряжает снегопад, густой, словно в сказке. Его крупные рассыпчатые хлопья покрывают все, что начало было жить. Мне страшно за розы. Эта зима и так выдалась нехорошей: вместо снега шли дожди, и растения, ничем не укрытые, стояли в воде на промозглом ветру. Каждый день я проверяю розоводческие группы в вайбере. Там постят фотографии обрезанных под корень кустов и рассказывают секреты реабилитации. Один из важных секретов – жить в Брестской области. Там теплее. Мои розы не оказались в нужной среде. Им не нарастить таких пышных побегов, как у кустов с чужих фотографий.

Из движения на моей улице – редкие машины, два рейса из Минска и служебный автобус птицефабрики, который возит рабочих на смены и обратно. Еленина улица Горького широкая и громкая, еще в моем детстве она была в четыре полосы. Улицу проектировали как важную городскую артерию, образцовую открытку коммунистического