Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

– то ли из-за распространения смартфонов, к которым она так и не привыкла, то ли из-за того, что достойные съемки картины исчезали из ее жизни. В последние десять лет новых фотографий практически нет. Несколько снимков есть на странице в «Одноклассниках», но сделаны они намного раньше, чем опубликованы. Так, в фотоальбомах она перестает существовать задолго до физической смерти.

Исчезновение фотографий совпадает по времени с двумя событиями: смертью Елениной матери и прекращением ее поездок. Для снимка необходим свет, и ее свет исчез. Она осталась одна в мире, где у всех были мужья и жены, дети и внуки, насыщенная хлопотами повседневность. Ее горя никто не понимал – что поделать, матери умирают, они ведь старше нас. Елена не была первой в мире женщиной, потерявшей мать. Она не была ребенком. У нее не было инвалидности, которая бы объясняла нужду в материнской заботе. Люди вокруг не могли взять в толк, почему Елена так страдает – казалось, она бунтует против природы, у которой каждому поколению назначен свой срок.

Вопрос о природе, конечно, не так прост. Что неприродного в Еленином теле, которое плакало, подчиняясь своим процессам, и не могло спать, и не имело сил на душ и уборку? От ее тела ждали большей стойкости, толстокожести и живучести, но уязвимость и смерть – тоже часть жизни.

Описывая Елену другим, я искала в гугле портреты Екатерины II. Они с Еленой были похожи не только прямой осанкой, легкостью волос и яркостью глаз, не только лицом, вытянутым и строгим – они обе несли в себе власть. На портрете кисти Михаила Шибанова, где Екатерина одета в красный дорожный костюм, украшенный орденами в виде ромбов и звезд, она сильнее всего напоминает мне Елену. Ее короткие белые волосы, выбивающиеся из-под меховой шапки, выглядят просто и современно. Сняв шапку, ордена и кружевное жабо, она могла бы выйти на замену в наш класс. Елена же пошла бы холодными дворцовыми коридорами, думая о разделах Речи Посполитой – но, скорее всего, о чем-то совсем другом.

Я всегда представляла Екатерину II высокой. Совсем недавно я узнала, что ее рост был 157 сантиметров – а значит, Екатерина была на две головы ниже Елены. Комментируя портреты, написанные разными художниками, императрица оценивала не сходство с натурой, а достоверность в выражении статуса. Екатерина представляла собой абсолют слияния тела и символа, человека и роли. «Повелеваю с этих самых пор писать мои портреты таким образом: атрибутику писать как Рослин, а лицо мое – как Рокотов и Левицкий», – гласит указ, выпущенный Екатериной. Власть приращала Екатеринино тело, и императрица приветствовала эту трансформацию.

Слияние не разъединишь. Кое-где грани самодержавного образа умножаются: Екатерина одновременно предстает сильной женщиной, фигурой прогресса и образования, а также символом порабощения моей страны – однако это не ослабляет сплетения сухожилий и департаментов, сосудов и гарнизонов, лимфатических узлов и присяг гвардейцев. Так и с Еленой. Я не могу сказать, что существовало несколько ее версий, например, школьная и домашняя, чувственная и педантичная, публичная и моя, – качества, часто несходные друг с другом, все же существовали в ней одновременно и без особого конфликта.

Ее рост и вес были несовременными и неудобными. В Елениной походке чувствовалась архаическая важность, достоинство, привыкшее опираться на статус, а не вид тела. Она плыла так, словно никто никогда не шептал ей вслед «дылда, толстуха, дерево, рыба-кит, глыба». В Еленином сознании столкнулись времена и представления. Литературные героини и исторические личности, которых она уважала, не соответствовали современным канонам красоты. Над Еленой довлели образы певиц, актрис и моделей, вынуждая ее худеть, вычитывать все новые диетические рецепты, изнурять себя ненавистью.

«Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик», с «очень оголенными белыми, полными плечами и шеей», «ее бюст, казавшийся всегда мраморным», «поворачивая свою красивую голову на античных плечах», «необычайной, античной красотой тела», «как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч» – чужие части тела лезут из книги, которую мы вместе читаем, и забираются под ее полиэстеровую блузку, длинную черную юбку и полосатый жакет. Я знаю, что там, под ее одеждой, происходит нечто, имеющее отношение не к одной лишь Елене, а ко всем женщинам, что живут и жили. Видя Елену, мы вынуждены ее разгадывать. Мы ищем на карте Виллендорф, мы потрясаем русским классическим романом, переложенным вырезками из Vogue, мы водим зрачками и открываем рот. Нет, сначала следует поднять руку.

Толстой пишет: «На Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу». На Еленином теле тоже был лак, причем особого свойства. Она была оглажена не столько восхищением и обожанием, сколько растерянностью. Почему завучем стала пышнокудрая ахейская жена, почему Серый волк рычит из-под ее стола, почему у нее диабет и гипертония?

«У Елены той Прекрасной десять богатырей в заточенье сидят, голодом она их морит, ничего, кроме ржаной соломы, не дает». Меня натаскивали на цитаты, как охотничью собаку на зайца. Я выписывала высокопарные поучения в большую тетрадь, которую перечитывала у дверей олимпиадного кабинета. Чтобы выучить наизусть, нужен был особый тон – Еленин. Важные места она читала раздраженным голосом, интонирующим на манер грозы. Отдельные фразы повторялись по нескольку раз, как на диктанте. Я видела их в учебнике и пособиях, в старой и новой критике, в книгах с полустершимися буквами и в интернете. Так выучивался шифр, так создавался язык в языке, женщина внутри женщины, Елена внутри меня.

Еврипид говорит, что Елена была рождена Ледой от насильника Зевса, Птолемей считает, что ее отцом был Гелиос – далекий бог солнца, испепеляющий и при этом дающий жизнь. Чтобы увезти ее из пятнадцатой школы, за Еленой приплыли тысяча сто восемьдесят шесть кораблей.

Когда я перешла на второй курс журфака, мы с Еленой на несколько лет потерялись. Тогда я впервые начала принимать антидепрессанты, и наши телефонные разговоры, всегда имевшие деловитый и оживленный тон, стали мне в тягость. Я не задумывалась о том, что могу изменить их направление, – апатия и тоска не только обессиливали, но и размывали саму ткань жизни. Елену нельзя было назвать нечуткой, но почему-то тяжелая, удушающая слабость, сковавшая меня, не находила облегчения в наших разговорах. Я чувствовала, что схожу с пути, и, оставшись в пустоте, теряю объекты описания и, следовательно, самый язык.

До Елены я ни с кем не говорила в том смысле, в каком речь разрывает связь с окружающим, насущным, бытовым, обращаясь к тому, чего здесь не существует. С матерью мы обсуждали еду,