Отрыв - Жан-Луи Байи

Как мы и ожидали, от ветчины захотелось пить. Оживленная первой бутылкой беседа превратилась за второй в пылкую, а на середине третьей Гаспар со слезами на глазах предсказывал блестящее будущее новому поколению дирижаблей. Расчувствовавшись ничуть не меньше, я предался воспоминаниям о восхитительных пасах и воспевал красоту точных голевых подач, после которых мяч пересекал все поле и оказывался в ангельских руках мастера, а мгновение спустя взмывал ввысь — по направлению к воротам. Мы строили теории: неужели совпадение, что обтекаемая форма завтрашних дирижаблей и мяча для регби — овальная?

Заметив, что Гаспар уже во второй раз за пять минут сравнивает горячий воздух воздушных шаров с инертным газом дирижаблей, я вдруг понял: мой друг расклеился; взволновавшись, Гаспар признал, что я прав, увы, он повторяется, стареет и иногда впадает в маразм. Покончив со стенаниями, он торжественно попросил меня помочь ему покончить со всем этим в день, когда я пойму, что он окончательно спятил.

Тогда, окрыленный дружбой, эмоциями и вином из Сен-Сардо, я во всем сознался и рассказал о плановом осмотре, ужасной правде и тщетных попытках обрести собственное имя.

Конечно, Гаспар не поверил. То есть, например, сегодня вечером я не помню, как меня зовут? Ну-ка, ну-ка! Даже после нескольких бокалов вина из Сен-Сардо ничего не всплывает? Вот это да!

— Возьми себя в руки, Станислас Ферма, соберись! — воскликнул он.

Я ответил:

— Естественно, ты только что назвал мое имя, оно у меня на слуху, поэтому я помню. Но назови меня через пару минут Жереми Котийон или Владимир Шу, я в ту же секунду признаюсь, что так меня зовут.

Станислас Ферма? Засомневавшись, я достал удостоверение личности из кармана.

— Ах вот что, я понял. Знаешь, Гаспар, невролог поставил на мне целую серию подобных опытов и убедился, что я не вру.

Я сходил за экземпляром «Неврологии» и показал статью Шюпу.

Моя история потрясла Гаспара. Действие нектара из Сен-Сардо словно в миг развеялось. Друг умолк и задумался.

— Ну и что? — спросил он наконец. — Тебе-то какая разница? Пока ты помнил свое имя, разве была от него польза? Звонит телефон. «Алло, это Амбруаз Матьё?» Ты знаешь, что обращаются к тебе, потому что это твой телефон. Возразишь: а бюрократическая возня? Что ж, в таких случаях, если вдруг засомневаешься, всегда можно спросить у Паскаль. Уверен, она-то помнит, как тебя зовут. Ну и самое простое решение: запиши имя на бумажке, и все.

— Но я написал его на целом ворохе бумажек! По всему дому развесил! Когда приходят гости, я все это прячу.

— Глупости. Брось. Имена нас не определяют. Это просто мишура.

Гаспар так возгордился сравнением с мишурой, которое, очевидно, нашел на дне бутылки, что возвращался к нему несколько раз, словно там крылись ответы на все вопросы и тайны мироздания.

Я не мог смириться и свести все перенесенные тревоги и потуги к незначительной мелочи. Я пытался объяснить другу свои чувства: мысль о том, что в мозгу появилась какая-то отчетливо воображаемая мной дыра, не давала покоя. Конечно, урон ограниченный, но серьезный. Провал в памяти ощущался как зацепка на спине: поначалу ее не замечаешь, но затем распускается весь свитер. Или как окурок. Точнее, как долго тлеющий окурок, по вине которого по всему региону мог заполыхать пожар. Кропотливая работа, которой я подвергал свою память, походила на крючок для вязания или стакан воды, вылитый на окурок, и казалось, еще можно было все спасти. Одновременно с этим забытое имя служило опорой и зацепке, и опасному окурку — роковой знак неизбежного хаоса. Как скоро ситуация ухудшится? Когда разгорится огонь? Ответа я не знал. Убежденность в неминуемой катастрофе росла, а неведение о том, как она наступит, превратилось в пытку — ничего общего с обыкновенными административными неприятностями, к которым недальновидные, приземленные умы пытались свести мою проблему.

— Да что ты говоришь, разве это не извечный вопрос? — поинтересовался Гаспар, словно седой мудрец. — Все сталкиваются с неизбежностью смерти, но понятия не имеют, какой путь к ней ведет. Твоя история, при всей напускной оригинальности, лишь банальный пример. Знаешь что? Тебе стоит похвалить себя и взрастить эту многозначную метафору, которая в мгновение ока напомнит: поколения философов и ясновидящих напрасно стремились познать, что там у нас творится в черепной коробке.

— Своеобразный у тебя подход к утешению, Гаспар. Я только почувствовал себя незаурядным, как ты и это хочешь отобрать. Вино еще осталось?

— Три бутылки. Открою четвертую, чтобы призвать их из кино.

— Ты не расскажешь Лоле?

— Клянусь.

— Даешь слово друга?

— Слово воздухоплавателя.

— Тогда я спокоен.

Мы успели осушить три четверти четвертой бутылки, как вдруг Гаспар подпрыгнул, словно его осенило:

— Амбруаз, я тоже должен кое в чем тебе признаться, как друг. Имена, фамилии… — завел Гаспар. — С тех пор, как меня зовут Крабье, я им не доверяю. Имена собственные — это какая-то компанейская ложь, одно другого стоит. Предупреждаю: я буду говорить о себе. Оставим в стороне, что «Гаспар Крабье» звучит несколько неблагодарно и шероховато. Любитель регби вроде тебя прекрасно осведомлен, что в иных регионах мое имя прорычат на манер барабанной дроби. Минут пять это забавляет, после — утомляет. У моих родителей явно не было слуха. Но вот Крабье… В детстве над моей фамилией насмехались. Одноклассники подражали походке краба, поравнявшись со мной. Иногда эти мелкие дуралеи складывали пальцы клешней и даже пускали ее в ход.

— Полагаю, чтобы покуситься на твою чувствительную личность?

— А ты не полагай. Либо они обращались ко мне как к любителю морепродуктов и желали удачной рыбалки. «Пора, Крабье, — кричали они, — прилив начался».

— Обыкновенное ребячество! Они же тебя не били?

— Скажем, пережить такое можно. Я ушел в себя — наверное, в свой панцирь. Однако самое чудовищное, что фамилия наводила на ложный след, о чем я понял гораздо позже. Долгие годы, как и мои дебилы-одноклассники, я соотносил свою фамилию с морской стихией. Иными словами, воображал, что среди моих предков есть ловцы крабов или кто-то в этом роде. Не так-то плохо. Даже если там затесался торговец рыбой. Фамилия была приправлена солью, йодом и волнами. В ней читались гранитный грот, где можно укрыться, и скала, на которой загорают люди. Она носила резиновые сапоги и свитер цвета ржавчины. Весь этот фольклор мне не очень нравился, но к нему легко привыкаешь. Только поступив на филологический факультет, я понял, что все эти годы жил во лжи…

— Складно рассказываешь,