Отрыв - Жан-Луи Байи

словно нападение, борьба, неоправдавшиеся надежды, отчаяние, битвы, усилия, постоянное давление, удивительным образом оказываемое пустотой. В этой парадоксальной войне вражеская оккупация сводилась к непрерывному отсутствию, и приходилось сражаться с врагом, чье коварство приняло форму небытия. За мной по пятам следовала даже не тень, а пропасть размером с меня, на грани которой приходилось двигаться на ощупь.

Теперь началась бесконечная череда одинаковых дней, сравнимых с теми, что я пережил ранее, не обращая внимания на радость и упоение от собственного имени.

— Тебе, наверное, полегчало, — заметила жена, — прямо груз с плеч.

— Так и есть, да, мне полегчало оттого, что я снова обрел вес своего имени.

У имен и вправду есть вес. Дети кинозвезд или высокопоставленных нацистов знают об этом не понаслышке и ощущают бремя наследия сильнее других. Журналисты, лишенные воображения, часто интересуются у них: «Тяжело ли приходится с таким именем?» Мне бы хотелось рассказать им, что ничуть не легче утратить имя вовсе, наблюдать, как оно отрывается и убегает прочь. Тут уже не получится обвинить и обличить кого-то, например отца или актера, — это между вами и вашим именем. Да и что вообще можно сказать о весе своего имени, когда вы сами, по собственному желанию отяготили его?

— Только представь, — предложила супруга, — вот так просыпается человек однажды утром и понимает, что его зовут Виктор Гюго…

— Думаю, он бы не разозлился. Его имя не тяжелое, а скорее как постамент, на который он каждый день водружал свой памятник. Под конец жизни он получал письма с адресом: «Виктору Гюго, проживающему на его авеню[5]» — и даже бровью не вел… Но, Паскаль, мое-то имя ничего не весит. Я обычный тихий пенсионер.

Поэтому оно и улетело так легко.

Я не обо всем рассказал супруге и полностью предоставил ее заблуждению, что мой день наполнился безоблачной радостью и плясками вокруг обретенного имени, которое я рассматривал под всеми углами, созерцал и прижимал к сердцу. Это было не так. Восторг довольно быстро омрачился. Через несколько часов я почувствовал легкое недомогание — все ту же тошноту. Испугался ли я возможного рецидива? Случившееся однажды способно повториться, причем без предупреждения, как и в первый раз.

Вероятно, именно эта мысль и вызвала недомогание, в котором я не мог признаться. Однако я предчувствовал что-то еще. За время борьбы с недугом бывало так — и я осознал это только теперь: я злился на собственное имя, оборвавшее нашу старинную дружбу и вынудившее его завоевывать. Возможно, я ошибался, обвиняя во всем не имя, а память и пытаясь укротить ее — ее, которая, несмотря ни на что, блистала в других областях и доказывала свою верность. Разве не будет справедливым предположить, что разрыв случился между мной и именем, являвшимся на самом деле не мной, а образом, что мне создали домочадцы, друзья, соперники, учителя, возлюбленные, собратья, читатели, почтальоны и налоговики — все те, кто действительно или мнимо любил меня, все те, для кого я был лишь гражданином? С чего вдруг эти лукавые, неискренние, одним словом, ложные фрагменты складываются в точное отражение моей личности и представляют меня? Хорошенькое дело: неделями бороться и отвоевывать то, что Гаспар назвал мишурой, — это имя, которое просто бросило меня без тени сожалений!

В остальном было ясно, что я ничего не вернул. Оно воротилось само, однажды ночью, без всяких на то причин — ровно так же, как и ушло.

Я описываю моменты раздумий ради точности повествования. На следующий день я был по-прежнему здоров. Вместе с именем вернулось ощущение чего-то знакомого, личного и очевидного, что оставалось со мной всю жизнь.

За несколько недель странное происшествие и вовсе забылось. Мы с Паскаль заключили негласный договор никогда больше о этом не говорить и даже не упоминать. Я воспринял случившееся как момент слабости и неуравновешенности — постыдный эпизод моей жизни, которая вернулась в привычное русло. Хозяин кафе по привычке приветствовал меня, когда я приходил с газетой:

— Добрый день, месье Матьё! Как дела, месье Матьё?

И мне приходилось напрягаться, чтобы вспомнить: когда-то, услышав веселое обращение, я оборачивался в поисках Матьё, с которым он разговаривал.

Вся поэзия регби сводится к форме мяча, а он, в свою очередь, является отличной метафорой человеческой судьбы. Мы пытаемся все предусмотреть, предугадать будущее и выстроить жизнь на возможностях. Однако не нам решать, в какую сторону отскочит мяч. Он сам выбирает, куда отправится после столкновения с землей. Иногда — прямо в руки к нападающему, а тот через пару метров сумеет зафиксировать попытку. А иногда — к противнику, приготовившемуся защищаться и уже нацелившемуся на контратаку, которую никто не сдержит. Главное решение не принадлежит ни одному из игроков. Оно зависит от мяча и его овальности — еще одно название для таинственной воли, что мы именуем судьбой.

Таким образом, наши жизни — игрушки в руках неизвестной высшей Овальности, смеющейся над нашими планами, решениями и иллюзиями, будто мы владеем своей жизнью. Придется ей покориться.

Бог овальный.

В течение всей профессиональной деятельности я размышлял над формой мяча для регби, однако мудрости мне это не прибавило: в то утро, когда я проснулся здоровым человеком, случился очередной отскок, а я и не догадывался.

Оползни

Мы с Крабье живем в одном районе и довольно часто пересекаемся.

Через несколько дней после моего выздоровления я увидел их с Лолой в паре шагов от «Вкусов мельницы», нашей привычной булочной. Гаспар тоже меня заметил и пошел навстречу. Я еще не успел рассказать ему, что поправился. Протянув ладонь, я уверенно пожал ему руку и разыграл представление:

— Амбруаз Матьё, очень приятно.

Он вытаращился на меня, а Лола тут же поинтересовалась:

— А, прекрасно, получается, ты выздоровел, Амбруаз?

Я покосился на Гаспара:

— Значит, слово воздухоплавателя?

Смутившись, Гаспар ответил, что позже объяснит. Ему не удалось ничего скрыть от супруги: она заметила, как он взволновался после того вечера, и тут же принялась расспрашивать. А если Долорес приспичило что-то разузнать, понимаешь, старик, тут уж…

Его жена воскликнула:

— Как я рада, что ты в твердом уме!

— Так я и не спятил, Лола, даже близко. Не знаю, что тебе наболтал Гаспар, но уверяю, я абсолютно здраво мыслил.

— До вина? — спросила она, рассмеявшись.

— До вина — кристально здраво, после — чуть меньше, но рассудок сохранял. Ты всегда ведешь себя хорошо и не можешь понять такого парадокса, не правда ли?

Мы разговаривали, а Гаспар как-то странно на меня смотрел. Я