Отрыв - Жан-Луи Байи

Довольно депрессивные сценки разыгрывались у меня в голове, не правда ли? Поэтому: ничего. Ни слова. Никому.

Может, я и не помню свое имя, но знаю, где его найти. У меня есть документы, водительские права, паспорт. Если засомневаюсь, увидев фамилию адресата в письме или мейле, то попросту сравню ее с тем, что прочту на моем удостоверении личности. Все это можно делать тайком. Мне не понадобится помощь.

Не обещаю, что не стану время от времени дрессировать память, повторять, словно мантру, имя и фамилию, но все это я буду проворачивать у себя в кабинете шепотом. Попробую применить стратегию соблазнителя: притворюсь, что мне все равно, что смотрю в другую сторону, а когда имя притомится, перейду в атаку и изображу страсть.

Именно изображу, потому что причуды беглеца меня уже тоже достали. Думаю, в последние годы жизни у меня найдутся дела поважнее, чем гоняться за ним. Хватит.

Нельзя сдаваться и бездействовать, но теперь мой подход будет отличаться самой тщательной скрытностью. Не выдавать себя — ни в коем случае.

Вскоре я обнаружил, впрочем без особого удивления, что иметь или даже помнить имя вовсе не обязательно в повседневности. Надо поинтересоваться у глухих, но, кроме самого первого случая в зале ожидания, провал в памяти никак больше себя не обнаруживал. Национального идентификационного номера (его, кстати, я помнил наизусть) вполне хватало в любой ситуации. Конечно, не в вопросах любезных прозвищ, но, когда упоминались цыплята, утята и крольчата, я мог с точностью определить, ко мне ли обращается собеседник.

Я настолько овладел искусством утаивания, что даже моя супруга, эта прекрасная мушка, не стала спрашивать в этот раз, что у меня с лицом. Идеальное прикрытие: я тихо слился с пейзажем и сам не знал, как меня зовут.

Но однажды вечером она поинтересовалась:

— Все хорошо?

Я слегка напрягся: а вдруг она захочет проверить, помню ли я свое имя? В тот момент оно убежало так далеко, что я засомневался в факте его существования.

— Да, дорогая, все прекрасно. Немного устал сегодня, сам не понимаю почему. Видимо, дело в пыльце. Весь день чихал. Притомился.

— Мне кажется, ты не знаешь, чем заняться на пенсии. Надо это как-то исправить.

— Ты смеешься? С тех пор, как я вышел на пенсию, а ты решила поработать еще несколько лет, я буквально попал в рабство. Ни минуты покоя!

— Значит, тебе надо найти увлечение.

Она была права. После того, как имя сбежало во второй раз, я слонялся без дела. Раньше я день и ночь боролся, чтобы отвоевать его, и чувствовал себя лучше. Теперь, когда сопротивление сошло на нет, я довольствовался парой механических упражнений для памяти и предавался, можно сказать, праздности.

Надо позвонить Гаспару. Он говорил, что придумал для меня какое-то занятие. Что бы то ни было (хотя я примерно догадываюсь о природе этого дела), оно точно пойдет мне на пользу.

В той ватной вселенной, куда, как мне кажется, я погрузился с головой, я все-таки заметил небольшое, но ощутимое улучшение: странная тошнота, не покидавшая меня всю ремиссию, полностью прошла.

Корзина

— Знаешь, что мне напоминает эта гондола? — спросил я Гаспара. — Глупо, но это первое, о чем я подумал, когда пришел сюда. Увидел корзину, в которую мы вот-вот залезем, и решил, что она походит на ту, в которую когда-то скатывались головы с гильотины.

— Ты просто рано встал сегодня утром. Это с непривычки.

— Не так уж и рано. В половине четвертого — бывает и хуже.

В моем случае рассуждения о пробуждении — это ложь, поскольку для того, чтобы проснуться, надо как минимум поспать. Отныне, когда я ложился в постель, ночи полнились кошмарами наяву. Ткань на воздушном шаре, в котором я опрометчиво решился взлететь, рвалась в небе, плохо отрегулированная горелка превращалась в обезумевший факел, кружащий все ниже и ниже над землей. Я неосторожно склонялся над краем корзины, Гаспар в шутку подталкивал меня, а я, спятив от головокружения, бросался в пропасть, словно живой балласт, мечтая положить конец мукам. Даже если полет проходил нормально, либо мы натыкались на какое-нибудь дерево и ветви раздирали и транспорт, и путешественников, либо гондола смещалась из-за жесткой посадки, а бессильные спасатели находили груду обломков и изувеченные трупы двух воздухоплавателей, над которыми уже реяли прожорливые мухи. Мои две главные и, возможно, единственные фобии — головокружение и насекомые — сошлись в этом кошмаре, и я оказался в плену какого-то болезненного очарования.

Ровно в четыре утра в дверь позвонил Гаспар, говорливый, рассудительный, щеголеватый, одним словом — счастливый. Давненько я его таким не видел.

За полуторачасовую поездку на машине я успел дойти до крайнего раздражения. Гаспар разглагольствовал, заранее и в деталях описывал, что за чудеса нас ждут, и мои опасения росли пропорционально его энтузиазму. Каждую реплику он начинал с «вотувидишь», и я подумал: достаточно было расписать нашу задумку здесь, на земле, прямо у меня в гостиной. Я бы все «увидел», не выходя из дома. Еще не рассвело, когда мы добрались до места казни. Пара сероватых лучей едва пробивалась в небе. Три четверти часа спустя мы свернули с шоссе и покатили по сужающейся дороге, вдоль которой высились коварные деревья, поджидающие главное блюдо дня — воздушный шар, который непременно на них наткнется и застрянет.

Гаспар сообщил, что на взлетной полянке нас будет ждать Жозеф Шапон.

— Вот увидишь, отличный парень. Он все устроит, расстелет шар по траве. А еще я подготовил для тебя сюрприз, но об этом пока ни слова. Когда мы приедем, Жозеф зажжет горелку, и ты ничего не упустишь из грандиозного спектакля — полетим прямо к рассветному солнцу. Я уже объяснял, почему важно лететь на заре или в сумерки?

Объяснял, причем раз двадцать: из-за перепадов температуры и послушных воздушных потоков. Я прилежно повторил его урок, и он очень обрадовался, увидев мою старательность.

Все произошло так, как он расписывал. Жозеф Шапон оказался узловатым сухим мужчиной низкого роста и лицом смахивал на гнома. В глубине впалых орбит таился блеск глаз. Ему молча помогал костлявый юноша («Сын, — уточнил Гаспар, — полагаю, он немой»).

Горелка зажглась, шар постепенно надувался.

— Три тысячи кубических метров, — прокомментировал Гаспар, — неудивительно, что воздух так долго нагревается.

Должен признаться, спектакль и вправду оказался прекрасным. Нечто похожее на воодушевление росло в сердце, пока некогда