Отрыв - Жан-Луи Байи

надежное удовлетворение, когда занимаешься своим делом, причем хорошо, когда довольствуешься судьбой, хотя имя не появится нигде, кроме как в регистрации актов гражданского состояния или (папа!) в криминальной хронике? Вот они — риски имен собственных. Всех нарекают, редких избирают. В криминальную хронику угодить легче, чем в Пантеон. Именам собственным это известно с самого начала.

(Так я пытался рассуждать, стараясь возненавидеть имя, к которому привык за свою жизнь, и полагая, что от этого разрыв будет менее болезненным.)

Больше всего меня печалило не то, что оно потерялось или, если хотите, сбежало, а то, что я понятия не имел об утраченном. Меня приговорили не знать: а вдруг мое имя, как фамилия великого воздухоплавателя, способно вдохновить ребенка и на нем можно, подобно Гаспару, построить целую судьбу? Я не ведал о его кричащей банальности, которая была еще обыденнее, чем неизвестный журналист, доживающий свои дни. Положив перед собой удостоверение личности, я отчаянно пытался найти ответ. Я пялился на написанную фамилию и не узнавал в ней ничего от моей личности — ничто в отмерших слогах не напоминало о моей жизни, характере, сути.

Имя, раз уж ты упрямишься, знай: тебя не будет на моем надгробном камне. Впишу это в завещание. Ничего — лишь две даты. Любопытный человек произведет нехитрые вычисления и узнает, в каком возрасте умер безымянный мужчина. Имя, тебя могли бы высечь в мраморе, это был твой последний шанс выжить, но теперь ты заслуживаешь лишь забвения. Само виновато.

Ономастические бредни Гаспара на воздушном шаре, пожалуй, сыграли свою роль: я принял решение. Я отказываюсь искать имя — окончательно, твердо и категорически, — если получится, то вплоть до ощущения, что у меня никогда его и не было. Гаспар не ошибается, когда утверждает, что в имени заключается наша суть. Чаще всего пленник стремится сбежать из тюрьмы, но чтобы тюрьма сама вдруг решила исчезнуть — это редкость. Такой случай нельзя упустить.

Имя сбежало? Я перестану за ним гоняться. Оно не хочет, не стану же я его насиловать.

Я обыскал весь дом в поисках последних записок с именем, которые я всюду сеял, заставляя память работать. Я желаю, чтобы от имени не осталось ни следа: ни в комнатах, ни в кабинете, ни в выдвижном ящике стола — нигде, даже в голове. Никаких воспоминаний о предпринятых попытках, никаких заметок, способных воззвать к моему имени. Призвать меня к моему имени.

Я обошел весь дом, порыскал в ящиках и вырвал с корнем каждое воспоминание о бреде. Это было непросто: на развешанных повсюду листочках могли оказаться и другие имена, например записанные во время телефонного разговора. Поэтому все это время я ходил с удостоверением личности или визиткой в руке и сверялся, чтобы не получилось путаницы. Покончив с этим, я сжег свою последнюю визитку в пепельнице. Момент вышел торжественным: с великим удовлетворением я наблюдал, как моя персона обращается в пепел.

Затем я сжег удостоверение личности. С ним было сложнее: пластик плавился, но мне нравилось смотреть, как он корчится от боли. Я вдыхал вредные пары горения, словно благовония.

Справку о составе семьи я вверил Паскаль:

— Не выбрасывай, мало ли что. Но спрячь. Спрячь хорошенько.

Я снял свое имя с дверного звонка. Пришлось долго скоблить старую этикетку в синей рамочке, десятилетиями красовавшуюся на обложке карманной энциклопедии «Ларусс». Родители подарили ее, когда мне исполнилось восемь, и я хранил томик из сыновьей привязанности и детской нежности. Я действовал методично, чтобы ничто не могло избежать забвения, которое теперь ходило в фаворитах. Борьба оказалась безумием: в неравном бою устаешь быстро. Поэтому я прибег к полной зачистке, чтобы даже у забвения не оставалось ни единого шанса. Выжженная земля, мучительная победа — но победа. Она горька, а все же враг бесится.

Я понятия не имею, кто написал мои книги, которые, как мне известно, стоят дома на полке. Я смутно припоминаю, где они находятся, но, возможно, меня зовут Макиавелли, Маншетт или Мэтью.

Супруга поможет мне с бюрократической волокитой, если потребуется. Она-то помнит. А еще знает, где спрятана справка о составе семьи.

Теперь я человек без имени. Крайняя и окончательная ампутация. Лазерная эпиляция фамилии.

Иногда возникают забавные недоразумения. На прошлой неделе, например, я ответил на письмо, которое, очевидно, адресовалось не мне: имя на конверте ни о чем не говорило, ну и что? Я не против побыть кем-то еще. Послание от пожилой дамы с приблизительными представлениями об орфографии повествовало о каникулах и варикозе. Я ответил дружеским ярким письмом, которое ей наверняка польстило, завершил пылким «целую» и подписался адресатом — надеюсь, конфуза не было.

Последствия моего решения наступили незамедлительно: меня охватило чувство невероятной легкости. Все остатки тщеславия испарились навсегда. Фьють — и никакой тревоги по поводу юридического или бюрократического существования. Фьють — и никакой тошноты, одолевавшей меня в последние месяцы.

С врачами тоже покончено. Будь что будет, смерть так смерть. Не случайно, что все мои приключения начались именно с них: место забвения уже заключало в себе и сам кризис, и его решение — удивительно, как я не заметил этого раньше. Прощайте, белые халаты. Приберегите для других аппаратуру, смирительные рубашки и химикаты, которыми вы мечтали меня накачать.

Любопытнее всего то, что пользу от моего решения замечают окружающие. Я даже выгляжу иначе. Друзья в замешательстве смотрят на меня и не узнают. Говорят, я помолодел. Гаспар предположил, что я сделал подтяжку лица: мне казалось, после стольких лет он лучшего мнения обо мне.

Супруга заявила с откровенной простотой, которая появляется лишь после десятилетий любви:

— Хватит глупо улыбаться. — А затем пробормотала под нос: — До чего ж действует на нервы.

Я прихожу в ужас, размышляя об усилиях, которые мне пришлось приложить впустую в надежде запомнить собственное имя, — стоит ли говорить, с какой радостью я избавился от этого бремени. Я сбросил балласт и теперь смотрел на свою жизнь, личность и судьбу сверху — из новенького воздушного шара.

Именно с воздушного шара. Момент, когда обрываются тросы, а он только того и ждал — я только и ждал, когда оторвусь от земли. Шар без труда поднимается все выше и выше, и вдруг нам является мир, который никуда не девался: все это время мы суетились, не имея ни малейшего представления о нем, словно увязли в трясине.

Восхитительное мгновение отрыва! Ради него одного стоит пускаться в любую авантюру, отбросив все опасения. Мне никогда не удастся должным образом отблагодарить Гаспара за то, что он