Отрыв - Жан-Луи Байи

неподвижная ткань принимала форму. Лучи восходящего солнца скользили по ней и играли золотистыми бликами, хотя цвета и без того были очень яркими. Я мечтал, чтобы представление не заканчивалось, но шар надулся, воздушное судно задрожало и потянуло, словно дикий зверь, тросы, а Гаспар показал на гондолу и произнес ужасающее «прошу».

Он поинтересовался, нужна ли мне помощь в перешагивании преграды высотой в метр тридцать сантиметров. Я гордо отказался. Однако, приступив к подвигу, я почувствовал хруст в пояснице — боль, знакомая мне уже несколько десятков лет. Теперь я буду страдать день и ночь, хромать целую неделю, как старик, и не смогу обуться самостоятельно — спасибо вольному полету.

Все произошло очень быстро. Гаспар едва присоединился ко мне, как гном с сыном сняли нас с якоря.

Воздушный шар взлетел с беспокойной эйфорией, словно и не думал возвращаться. Теперь реплики Гаспара начинались с «вот видишь». Видишь, ну не чудо, он лежал безжизненный на земле. Сложенный, убранный в гроб. Холодный, как труп. А мы его воскресили. Каждый раз он перерождается. Каждый раз не теряет в силе и радуется свободе.

Я вылил ушат холодной воды на этот пламенный энтузиазм:

— Ну это современная штучка. В восемнадцатом веке подобного не было.

Аппаратура по последнему слову техники была установлена на чем-то вроде полки, прикрученной к борту гондолы, — система высокоточного определения местоположения, метеорологическая станция, анемометр, высотомер. Гаспар принялся объяснять, как это все работает, но я перебил его:

— Конечно, конечно. Только тебе тут делать совсем нечего. Скоро ваши судна оснастят автопилотом. Зачем вообще возвращаться к старинным видам транспорта при таком подходе…

— Вот и отлично, — ответил он, — я все равно не умею им управлять.

Я, конечно, понимал, что он шутит, но все равно взволновался и перестал ворчать.

Время от времени я поглядывал на землю. Товарищ рассказывал в деталях, словно экскурсовод, о руслах, рельефах, замках и крепостях.

— Вот видишь, — говорил он, — тот большой дом с рощицей и бассейном в форме боба принадлежит (тут упоминалось имя местной знаменитости, художника или бизнесмена).

Я изображал заинтересованность и иногда восклицал «да ты что».

Я старался сосредоточиться на собственных ощущениях. Молчание в полете время от времени перебивал рев горелки, когда Гаспар поддавал жару, чтобы добрать высоту. Чудные мгновения: этот дикий шум нарушал тишину и согревал воздухоплавателей. Мне хотелось чем-то ответить, будто я мог облегчить машине работу. Даже не столько облегчить, сколько поддаться послушному горячему воздуху, приказывающему шару лететь ввысь. Солнце начало пригревать, я снял куртку и подставил лицо лучам.

Через полчаса полета Гаспар показал на куб, накрытый полиэтиленом, в углу гондолы.

— Надеюсь, Жозеф Шапон потрудился на славу, — сказал он, — хотя я ему полностью доверяю. Знаешь, что там лежит?

Не дожидаясь ответа, он откинул крышку холодильника и гордо вынул оттуда бутылку шампанского и два бокала — увы, пластиковых.

— Во-первых, — пояснил он, — нужно поздравить тебя с почином. Такой повод. Во-вторых, я бы хотел… Ты знаешь, как зовут первого воздухоплавателя?

Конечно, моя натренированная память без труда выудила это имя, известное мне с начальных классов, — Пилатр де Розье.

— А ты знал, что их было двое? Только вот имя второго никто не помнит. В первом вольном полете Пилатра сопровождал некий Франсуа Лоран д’Арланд. Поднимем же бокалы в честь Жан-Франсуа Пилатра де Розье.

Я задал вопрос, которого он ждал:

— А почему не в честь второго?

— Потому что его забыли даже выдающиеся умы вроде тебя. А почему мы помним только одного?

— Возможно, потому что Пилатр был настолько предан своей страсти, что погиб, пытаясь пересечь Ла-Манш и побороть встречные ветра. В этой штуковине можно запросто с жизнью расстаться, ты знал?

— Не будь ребенком! Нет, мы помним о нем только благодаря его имени, а оно восхитительно. Только вслушайся: Пилатр де Розье. — Он произнес фамилию напыщенно, необоснованно долго задержавшись на букве «а»: интонация вырисовывалась сама собой, взобравшись по «Пилатру», словно по пилястру, и мягко приземлившись в розовый куст. — Ты, наверное, удивишься, но именно в этих слогах вызрело мое увлечение воздухоплаванием. Как сказал Монтескье, «Самые имена наши сливались в объятиях»[6].

— Монтень.

— Неважно, один другого стоит.

— Да, но Монтень написал «Опыты». Уже по названию ясно, что это великая книга о регби.

— Согласен. А ты хитер. У каждого свои увлечения. Мне вот хватило одного имени первого воздухоплавателя, чтобы задать направление всей жизни или, по крайней мере, тому, что есть в ней стоящего, — полету на воздушном шаре. Когда мне было лет десять, я это никак не объяснял. Мне просто хотелось стать Пилатром де Розье и примерить на себя чарующие слоги. Но позже я поразмыслил об этом.

Он налил шампанское, поднял свой бокал и проорал:

— За Жан-Франсуа Пилатра де Розье!

Я завопил, вторя ему. Мы провернули ритуал еще раз. Гаспар отметил, что одна из первых вольностей, которые подарил нам вольный полет, — это возможность оглушительно кричать, никого не потревожив.

— К несчастью, — добавил он, — зачастую подобные палеты притягивают туристов, сюда могут поместиться до восьми человек. Как правило, они не знают имени ни первого воздухоплавателя, ни остальных и не смеют кричать. Но нам ни к чему сдерживаться. За великого, несравненного Жан-Франсуа… Пилатра де Розье!

Я прокричал имя вместе с ним облакам и ангелам.

— Ты прав, легчает мгновенно. А что насчет самого имени? Ты докопался до его магической тайны?

— Могу лишь объяснить, какие эмоции оно вызывает у меня. Для начала, «Пилатр» — странное слово, не правда ли? Не самое приветливое. Сложно не расслышать в нем «Пилат», а этого человека вся христианская цивилизация не торопится восхвалять. Его имя связано с трусостью и неприкрытой безответственностью, верно? Также в «Пилатр» можно уловить «пилястр», но это, наверное, больше из области этимологии. Мне совсем не нравится слово «пилястр»: оно напоминает о высокомерной архитектуре и добела напудренных маркизах, не думаешь? Кроме того, эти странные три буквы «атр» ассоциируются у меня с не самыми приятными словами: «педиатр», «психиатр», «физиатр» или вообще какой-нибудь «гастролатр»… Однако, подолгу размышляя над этой фамилией, я нашел в ней и кое-что положительное: Пилатр, словно древний астролатр, не сдается и следует своей страсти к небесным светилам. Кроме того, пилястры походят на столбы, непоколебимые колонны, на которые можно опереться смело, без всяких опасений. Их можно не избегать, как ты поступаешь с бортом гондолы.

— Я и вправду держусь от него подальше. Пейзаж отсюда виден прекрасно, ни к чему рисковать жизнью.

— Наконец, самое главное — «театр». Очаг горячего воздуха, вдохнувшего жизнь в неподвижную материю.