Отрыв - Жан-Луи Байи

напускной задорностью. В этом смысле ее можно было сравнить с Пегасом. Однако один-единственный жалкий барьер оказался неприступным и покрытым шипами. Подбежав к нему, она вставала на дыбы и отчаянно ржала. Ни ее, ни меня нельзя было упрекнуть в малодушии. Так сложилось. Пока придется смириться.

Супруга

Моя жена что-то задумала. Ничего не объяснив, она попыталась сделать мне сюрприз и однажды вечером спросила:

— Может, ляжем пораньше? На тебя столько свалилось, надо расслабиться.

Я понял, к чему она ведет, и послушался.

Чуть позже:

— Поцелуй меня, Амбруаз Матьё.

Затем:

— Ласкай меня, как ты умеешь, Амбруаз Матьё.

— Да, Амбруаз Матьё, продолжай, съешь меня.

— Меняемся местами, Амбруаз Матьё?

— Да, Амбруаз Матьё! Да, Матьё! Да, Амбруаз Матьё!

— Погоди, закину ногу тебе на плечо. О да, Амбруаз Матьё, вот так.

— Сильнее, Амбруаз Матьё! Полегче, Амбруаз Матьё!

— Я оседлала Амбруаза Матьё. Амбруазу Матьё нравится?

— Нет, Амбруаз, не так! О да, да, Амбруаз Матьё!

Должен признаться, она вела себя странно: в такие моменты, как правило, супруга не отличалась болтливостью и заботилась скорее о собственном удовольствии. Еще более причудливо, чем на бумаге, звучала череда амбруазов матьё, которая в действительности впечатляла чуть меньше и прерывалась паузами и вздохами, не считая моментов, когда у человеческого рта были занятия поважнее артикуляции. Я предоставил жене полную свободу действий, решив, что идея связать забытые слова с моментами экстаза и любимым голосом довольно удачная. Я даже подумал, что затея может увенчаться успехом.

Вот только когда супруга достигла пика, я понял, что мы на грани провала. Вместо привычного стона она вдруг издала оглушительный и по-настоящему душераздирающий вопль:

— Амбруаз Матьё! Амбруаз Матьё!

И имя — то самое имя, ради воспоминаний о котором она шла на такие ухищрения, — испугалось и сбежало.

Что ж, эта неудача хотя бы сопровождалась приятными обстоятельствами, и я предложил супруге смело вовлекать меня в самые инновационные проекты в дальнейшем.

Гаспар

О своей проблеме я не рассказывал никому, кроме Гаспара.

Гаспар Крабье работал в той же газете на юго-западе Франции, что и я, пока успешная карьера не завела меня в Париж. Славный малый, сумевший организовать свой быт таким образом, чтобы там оставалось достаточно места для этой неприятной помехи, что мы зовем работой. Он появлялся в редакции редко, но непременно угощал всех кофе, сигаретами и оставлял неизгладимое впечатление благодаря хорошему настроению, болтливости и громоподобному голосу — каждый видел или хотя бы слышал Гаспара несколько минут в день. Так он поддерживал мнимое присутствие долгие годы и среди ближайших коллег, и в кругах начальства. Убедившись, что все его заметили на рабочем месте, Гаспар уходил — по его словам, делать репортаж. В его обязанности входило брать интервью и нарезать полученные ответы таким образом, чтобы они заполняли отведенную ему колонку. Он взял за железное правило печатать фотографии опрошенных: столетняя старушка, возможно, впервые увидит свой портрет в местной газете. Кого интересует, наболтала она там что-то или мне послышалось? С таким слабым зрением ей даже не под силу прочесть статью. То, что рассказывают советник кантона, президент комитета планирования празднований или рыбак с крупным уловом, я не стану менять, пока это не противоречит железному правилу. Главное, не упустить снимок с сомом в объятиях счастливого рыбака, пожилого мужчины, разрезающего ленточку на финише, или мэра, позирующего у дощечки с названием новой улицы. Так мы налаживаем связи между элитами и местной прессой, не путаясь с желтыми страницами из деревенского кафе.

Я вышел на пенсию и вернулся в эти края, но Гаспар не изменился. Ему оставалось отработать два года. Если его профессиональная деятельность каким-то образом эволюционировала, то в сторону еще больших поблажек: интернет поставлял готовенькие материалы, годящиеся к публикации после пары легких правок, а удаленная работа избавила его от бесконечного поиска алиби, поэтому Гаспар всей душой отдался давнему увлечению — воздухоплаванию. Он тоже писал книги, причем его «Жизнь братьев Монгольфье» пользовалась успехом. Должность заместителя генерального секретаря во Французской федерации воздухоплавания оказалась хлопотной, отчего на каникулах он бесконечно мотался по собраниям любителей со всего мира. Гаспар привозил оттуда удивительные фотографии, на которых надувные замки и гигантские Микки Маусы соперничали за господство в небе. Все эти трофеи он собрал в альбом, тираж которого продавал по праздникам. Другие сборники предназначались для жителей прочих краев: «Прованс с воздушного шара», «Бретань с воздушного шара» — регионов было полно.

Познакомившись, мы с Гаспаром наладили ленивую, но прочную связь. Вернувшись из Парижа, я вновь обрел друга — возможно, единственного, кто заслуживал это звание. Гаспар мне нравился всегда, но в тот момент он приобрел в моих глазах еще большую ценность, обогащенную воспоминаниями молодости. Со своей женой-испанкой Гаспар познакомился у фуникулера. Нареченная в честь Богоматери Скорби[4] Лола отличалась веселым нравом и прекрасно поладила с моей супругой. Мы часто ужинали вчетвером. Разговоры об овальных мячах и воздушных шарах редко приводили к спорам на серьезные политические темы, спутницы по-доброму подшучивали над нашими увлечениями. Никто не мог сравниться с Лолой Крабье в приготовлении всевозможных тапас, а Гаспар всегда подбирал к ним местное вино из категории «такого-вы-еще-не-пробовали».

Я не собирался делать исключение и держал его, как и всех остальных, в полном неведении относительно моей проблемы. Повезло, что в статье журнала «Неврология» появилась только первая буква моей фамилии: если бы кто-то из моего окружения, что маловероятно, наткнулся на этот текст, я бы все отрицал. У меня, конечно, редкое имя, но не эксклюзивное. Медицинская тайна заставила Шюпу и Суля молчать. Только жена могла выдать тайну, но она не собиралась распространяться о мужнином недуге и поклялась, что будет нема, как карп в могиле.

Я выдал себя самым банальным образом, какой только можно вообразить, и не без стыда в этом признаюсь — алкоголь, коварный алкоголь развязал мне язык, и я нарушил данное себе слово.

Однажды вечером наши жены отправились в кино, намереваясь полюбоваться голливудским актером, который наскучил их мужьям, и Гаспар твердо решил угостить меня вином из Сен-Сардо, у которого, по его словам, были все шансы показать себя и прославиться, после чего мы уже не сможем себе позволить этот нектар — в общем, дело оказалось срочным.

Он принес ящик с шестью бутылками. Мы выпили то, что в нас влезло, и решили, что поводов осушить остальное за ужинами вчетвером будет предостаточно. Навестив недавно свою семью в Испании, Долорес привезла ветчину, которую само