Отрыв - Жан-Луи Байи

в ворота для регби из двух стоек и добавленной перекладины. Открытая наугад страница отдаленно напоминала о чем-то, но я никак не мог установить связи между прочитанным и именем автора. Однако я обрадовался, что цвет обложки и видное место на полке позволят мне в любой момент проверить, как меня зовут, если записки исчезнут или потонут в бумагах, так как мои методы организации включали в себя анархическое скопление книг, блокнотов и документов.

Тренировка принимала самые разные формы. Я мог, например, призвать на помощь историю всей семьи, чтобы вспомнить фамилию. Она, очевидно, не отличалась никакой оригинальностью. Стараясь избежать появления полных тезок в телефонном справочнике, родители несколько недель подыскивали мне особенное имя. В то время и речи быть не могло об экзотике или излишней креативности, и служба регистрации гражданского состояния с похвальной, но смехотворной свирепостью следила за этим. Родители колебались, а мое рождение, случившееся на два месяца раньше, застало их врасплох.

Когда отца спросили, как он собирается назвать сына, он впервые узнал, что зачал самца. Открыв записную книжку, в которой упоминались святые того или иного дня, он поинтересовался у медсестры:

— Амбруаз сойдет?

Ему ответили:

— Вам виднее.

Тогда отец отправился в палату к жене, чтобы познакомиться со мной. Согласно семейному преданию, он взглянул на сына и спросил у новоявленной матери, не считает ли она, что этот сверток похож на Амбруаза.

Снова и снова я рассказывал эту историю своей кобыле, надеясь, что логика заключит пакт с памятью и облегчит мои страдания.

Однако такой подход — обыкновенное мнемотехническое упражнение. В рамках привычной деятельности оно многократно доказало свою эффективность, но ничто не гарантировало результата теперь: кляча выслушала историю раз двадцать, но узде по-прежнему противилась. Конечно, мне не стоило ограничиваться лишь именем, а по части фамилии семейное предание оказалось вовсе бесполезным.

Бесконечные прогулки по кругу, к которым прибегают наездники, чтобы скакун привык к человеку, седлу и весу, я заменил повтором имени, словно речь шла о наборе слогов, лишенном смысла, истории, значимости — в общем, меня. Чтение мантры прерывалось, только когда сбивалось дыхание: тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб. Руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма — и так далее.

Непривычное бормотание насторожило жену, она приоткрыла дверь в мой кабинет и, пожалуй, стала свидетельницей внезапного обращения в неизвестную разновидность буддизма с самой нарциссической мантрой в моем исполнении.

— Дорогой, у тебя все хорошо?

— Да-да, Паскаль, не волнуйся, все нормально. Я работаю. Тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб.

Под конец дня слоги, конечно, лишились смысла и запомнились, только не в качестве имени, а как результат деятельности, которой я предавался, перебирая эти бесконечные четки. Я уснул, надеясь на утро, которое вечера мудренее, и оставил память работать в свое отсутствие. Проснувшись, я понял, что потерпел поражение: чертова кобыла неслась галопом по зеленым лугам мимо знакомых лиц и воспоминаний, но посреди прерий зияла яма, и она упорно, из вредности даже не собиралась преодолевать это препятствие.

Конечно, я был разбит выходками памяти, но не сломлен. Если не отклоняться от темы, здравая практика дрессировки требует, чтобы за кнутом следовал пряник. Поэтому я слащаво призывал сбежавшую лошадку, шептал ей на ухо, как в голливудских фильмах, комплименты и долго гладил гриву. Эта часть тренировки сводилась к легким заданиям, этаким лакомствам, к которым она привыкла, и за успешное выполнение ей полагались незаслуженные восхваления. Память, дорогая моя, ну-ка перечисли всех королей Франции, начиная с Гуго Капета. Милая моя, какой французский департамент обозначен номером сорок восемь? Сладкая моя, прочти басню «Бык и лягушка». Память, о, память моя, напой припев из «Медитации Таис». А имена четырех сестер Поляковых припоминаешь, хорошая моя? Вдруг, без объявления войны: кстати, дорогая моя память, а как меня зовут? Ладно, ничего страшного, я утомил тебя всеми этими вопросами. Уверен, ты вспомнишь.

В своем лицемерии я дошел до того, что обращался к ней «Сестра, ты помнишь те года былые?»[3]. Остаток дня я довольствовался долгим рассматриванием записок с именем, развешанных по всему дому, в надежде заставить эту заразу впитать образ того, что она отвергает, словно неприжившийся орган, хотя раньше сливалась с ним воедино.

Вот все, что касается первых двух пунктов моей стратегии: привычка и тренировка.

Остается награда. Если упражнение выполнено, полагается тематический приз. Представим следующее: не требуя от памяти, чтобы она выдала и имя, и фамилию разом, я напоминаю ей о них по отдельности. Например:

— Моя фамилия похожа на имя одного из евангелистов. Ты ведь знаешь, как их зовут?

— Иоанн, Лука, Марк и Матфей.

— Отлично, для тебя это детская забава — тебе они давно известны. Задержись на последнем. Какие животные ассоциируются с этими канонистами?

— Иоанн — орел, Марк — лев, Лука — бык и Матфей — человек.

— Прекрасно. Теперь скажи: я лев?

— Нет, ты храбр и красив, но ты не лев.

— Я орел?

— Я бы сказала «да», принимая во внимание твой высокий интеллект, но нет, в буквальном смысле ты не птица.

— Тогда, может, я бык?

— Возможно, ты перенял его упорство, что позволило тебе проделать восхитительный жизненный путь, но нельзя сказать, что ты бык.

— Тогда я, наверное, человек, раз уж это единственное существо, которое мы еще не упоминали?

— Да, великодушный хозяин, ты точно человек.

— То есть ты допускаешь, что моя фамилия может походить на имя евангелиста?

— Ты, конечно, намекаешь на Матфея. Я должна признаться, что только метод исключения наводит меня на этот ответ, но я не могу установить никакой связи между его именем и твоей личностью.

— Уже что-то, дорогая память, лучше, чем ни чего. Ты заслуживаешь награды. Чем тебя порадовать?

— Я бы с удовольствием прочла стихотворение.

Тогда я цитирую старый добрый «Сплин», напеваю строки из Верлена, зову на помощь Аполлинера, воскрешаю забытое барокко, подражаю Жерару Филипу, читая стансы из «Сида». Так как моя память никогда на дух не переносила математику, я не рискую назвать первые пятьдесят цифр после запятой числа пи.

Нужно признаться, на всех этапах этой методики память отличалась примерным послушанием. Кнут, к которому я прибегал редко, не приводил ее в трепет. Она играючи расправлялась с самыми сложными задачками, а рутина ничуть не утомляла ее — я уставал быстрее. Годы тренировок, предшествовавшие моей оказии, сыграли ей только на руку: похоже, они выстроили между нами прочные связи. Седло нисколько не тяготило ее, и я никогда не видел ее шерсть такой блестящей, а гриву — ухоженной.

Увы, удачная метафора Шюпу не утратила актуальности: моя прекрасная лошадка преодолевала самые опасные преграды без колебаний и даже с