Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур

недалеко ушел бы: такого рода услуги запоминаются. Что касается тебя, Энрико, ты оскорблен верно тем, что Эмиль удрал от тебя и не имел к тебе доверия; ты неправ, ибо излишнее недоверие никогда не мешает. Вы должны стать друзьями. Я этого хочу для того, чтобы мы втроем выполнили одну работу, да такую, что о ней будут говорит, смею вас уверить! У меня есть план!

Он изложил нам его, этот план; за исключением нескольких глупых деталей, это был тот, элементы которого я в течение трех недель, старался ему внушит и который должен был привести нас снова в Испанию: сначала в Герону, чтобы там приготовить снаряды, а затем в Мадрид, чтобы их пустить в ход. Но вы отлично понимаете, что путешествие убийц должно было закончится в Героне и что я брал на себя работу оставить их там навсегда...

Го-го-го! Как я радовался, когда план Бласкэса был окончательно принят. Я почти забыл свое чувство мести, так я был счастлив что мне удастся ее удовлетворить; у моей ненависти как бы выросли крылья, она сделалась общительной, увлекательной, как самая теплая дружба. Я пел, болтал, весело смеялся и острил. Право, мои два приговоренных к смерти хорошо посмеялись в эти последние дни своей жизни. Поверьте мне если можете и если понимаете меня: я почти не ненавидел их больше с тех пор как они были в моих руках.

Потом, я часто упрекал себя за эти часы, полные увлечения; они были как бы изменой памяти моих дорогих усопших; но это было сильнее меня, слишком был я полон счастия, слишком опьянен верной победой — все остальное стушевывалось. Кот, подстерегающий мышь перед ее дырой, сосредоточен и от нетерпения у пего встает шерсть; но после первого же удара лапой, когда он держит свою добычу, он уже забавляется!

Я также забавлялся.

Они находились уже в объятиях смерти, и я играл с этой двойной агонией, такой медленной и чистой, о которой сами умирающие не имели понятия и которую я один мог знать, наблюдать и затягивать. Это было зрелище исключительно для меня одного — глядеть на этих двух мертвецов, упорно продолжавших считать себя живыми и строившими планы на будущее!

Я провел в Женеве наилучшие дни моей юности; последние также, ибо я жертвовал своей жизнью, как и жизнью их обоих.

Наконец мы уехали.

Возвращение было прелестным. Всякое недоверие исчезло, а вместе с ним и всякое стеснение. Между нами воцарилась полная интимность, и, когда мы вышли из вагона, я действительно сделался необходимым товарищем, тем товарищем который своим веселым настроением уничтожает усталость, поддерживает мужество и внушает презрение к опасности

Мы приехали ночью. Эмиль, всегда осторожный, покинул нас, не доезжая испанской границы, чтобы его не видели в подозрительной компании; он доехал до Героны на велосипеде, а на следующий вечер он пришел к Бласкэсу, чтобы никогда больше не выйти оттуда... Я сам закрыл дверь за ним...

***

Мы приступили к работе... Дело состояло в том, чтобы приготовить несколько бомб и взорвать Эскуриал; не больше! Согласно плану, автором которого воображал себя Диэго Бласкэс, выполнение предприятия было ребяческим делом; я поддакивал и поддерживал его в этом убеждении. Мои прежние функции полицейского агента позволяли мне давать сведения относительно расположения дворца, которые мои товарищи находили драгоценными; за то они высмеивали мое невежество в области взрывчатых веществ, и я преувеличивал это невежество, насколько мог... Химик решил научить меня, как я это и предвидел. Все складывалось, как я того желал: мы постоянно пребывали в подземельях лаборатории; на сцену выступила смертоносная химия: приближался роковой час.

На четвертый день, я умел обращаться с щелочами и кислотами; под наблюдением моих превосходных учителей мне удалось сфабриковать три бомбы, взрывающиеся при опрокидывании и они были найдены великолепными.

— Это истинное удовольствие, сказал Бласкэс, давать тебе уроки; ты с успехом пользуешься ими.

— Да, я ими и воспользуюсь.

Надеюсь теперь вы не будете больше спрашивать себя, какой смертью мои приговоренные к смерти должны были погибнуть? Я допускал лишь одну,— ту, которой они подвергали своих жертв: око за око, бомба за бомбу! Я хотел, чтобы и они были разнесены на куски, но я хотел перед этим подвергнуть их целой прелюдии нескончаемых, ужасных мук и... Я горжусь моей находкой.

Мне хотелось также чтобы снаряды были моего собственного изготовления; я разобрал отдельные составные части тех которые я изготовил и отложил их в сторону.

Теперь предстояло принять второстепенные, но необходимые, подготовительные меры.

Неловким жестом толкаю я кувшин в котором мы храним воду для питья — он падает и разбивается. Я испускаю ручательство, Эмиль вскакивает, Диэго бранит меня...

— Не сердись — я куплю другой.

Действительно, на следующий день я покупаю четыре глиняных кувшина, длинных, широкогорлых; все они тождественны. Я приношу их в лабораторию под предлогом что они могут пригодиться; самые бессмысленные предлоги, обыкновенно самые лучшие: они удовлетворяют большинство а иногда и всех. Но Эмиль, по своему характеру, вечно недоволен и все критикует: ему не нравится форма моих ваз, которые по его мнению, крайне неустойчивы.

— Эмиль, твой упрек справедлив, но у меня было основание выбрать такие.

— Какое же.

— Через неделю, обещаю тебе, ты его узнаешь.

Действительно, мне должно обождать некоторое время, пока Бласкэс не уйдет, или заставить его уйти: но необходимо остаться втечение часа вдвоем с моим злодеем. Я подожду. Это терпеливое ожидание доставляет мне даже удовольствие: я наслаждаюсь, и, в то время как мы болтаем, смеемся, я щурю глаза на мои три бомбы на полке и на мои три кувшина в углу; я говорю — три — ибо четвертый кувшин мы употребляем для воды.

Я жду два дня. Однако пора кончать. Еще два дня... Наконец Бласкэс сообщает нам, что на следующий день он приглашен на собрание каталонцев.

Завтра! Завтра! О! Безумная бессонная ночь, которую я тогда провел! Обворожительная ночь, полная уверенности! А этот восхитительный день, который последовал за этой ночью; эти часы которые проходили четверть за четвертью по циферблату; когда на колокольне собора раздавался их бой, мне мерещился в звоне их смех Хуаниты и Кармен, напевавших: „сегодня вечером“!

Моя мечта опьяняла меня, как вино. Я без всякого опасения проявлял радость молодого жеребенка, и величественный Эмиль, смеясь против воли, говорил не без презрения.

— „Экий ребенок“!

Ужин прошел весело. За десертом Диэго покидает нас... Наступил час.

— Пойдем в лабораторию, Эмиль, хочешь?

Я увожу свою жертву,