Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур

Бласкэс не придет, ты больше не выйдешь из этой могилы. Взгляни на нее еще один последний раз, пока еще светло. Ты больше не увидишь света. Но твои жертвы, эти две покойницы умеют все видеть в потемках и я привешу их к стене, чтобы они могли насладиться твоим страхом, пока твоя жажда не даст им возможность насладиться твоею смертью.

На стене гвоздь; прежде чем привесить к нему рамку, я благоговейно целую оба изображения и, на глазах у меня слезы: весь мой гнев пропал.

— Милые, дорогие, я расстаюсь с вашими портретами, но в сердце моем ваши образы запечатлены лучше; отдаю вам также это голубое перо, память о вашем последнем празднестве; я не могу больше ничего вам предложить, ибо я уже принес вам в жертву свою жизнь и жизнь ваших убийц; у меня оставалась только эта реликвия, и я от всего сердца отдаю ее, чтобы вы были лучше представлены при наказании злодея...

Я вешаю рамку и перо на гвоздь.

— Хуанита, Кармен, прощайте!

Но их убийца воспользовался перерывом, и когда я оборачиваюсь, он стоит связанный, подобно неподвижной мумии.

— Ты думал, что тебе удастся удрать, болван? Садись!

Я его толкаю одним пальцем, и он валится боком на матрац.

— Ты надеялся убежать от них! Ты мог надеяться на это? А! За это дай мне поиграть немного с их игрушкой, прежде, чем они ее разобьют... Не двигайся же так, не скачи! Через четверть часа ты будешь разгуливать, мой друг; я хочу, чтобы ты повеселился, шутник, и ты освободишься от своих пут, но предварительно я освобожу тебя, если позволишь, от кой-чего излишнего; ведь ты враг всякого излишества, я полагаю? Человек имеет право лишь на необходимое, а спички не нужны для того, чтобы поддерживать потемки; я беру твои, мой друг, из кармана твоего жилета, чтобы избавить тебя от искушения осветить местность и выбирать среди кувшинов. Но за то, около тебя, под рукой, положу я ветчину и хлеб! Что, я хорошо ухаживаю за тобой? Я не потерплю, чтобы ты страдал от голода; мне достаточно жажды: она хуже. Говорят, что это ужасная пытка, и от нее сходят с ума. Я боюсь даже, что из-за нее хлеб покажется тебе слишком сухим, а ветчина слишком соленой. Ба! Если тебе будет не в моготу, ты найдешь кой-что выпить в одном из этих четырех кувшинов, при условии, что ты выберешь как раз тот, который тебе нужно и не опрокинешь остальные. Тебе не хватает теперь только какого нибудь инструмента, чтобы перерезать веревки. Вот бери этот нож, открой руку. Отлично, вот так. С этим ножом между пальцами, ей Богу, ты имеешь вид приговоренного, держащего Распятие в руках. В той позе, в которой ты стоишь, тебе будет не трудно перерезать свои путы; на это тебе понадобится время; но ведь, я должен успеть удалиться, неправда ли? Освободив свои руки, тебе будет легко проделать то же самое и с своими ногами, и тогда ты сможешь сколько угодно разгуливать в полной темноте, посреди бомб. Желаю тебе веселиться и будь осторожен! Эй, что это такое? Твои глаза как будто умоляют меня? Да, да, ты совсем смирился, взор твой совсем мягкий! Неужто ты так наивен, что можешь допустить сострадание с моей стороны? Вымаливай его у них, если хочешь, у этих женщин!.. Попытайся... Почему же нет? Чем ты рискуешь в своем положении? Попроси у них немного прощения...

Его взор с робостью обращается к портрету... Неужто он будет умолять?.. Нет. Сделав нечеловеческое усилие над собой, собрав все свое мужество, он судорожно глотает свою мольбу. Тем лучше! Я не хочу, чтобы он пал... С меня достаточно, что он боится смерти, а в этом я убежден. Мне, наоборот, нравится, что он способен преодолевать свою слабость, ибо тем дольше будет продолжаться пытка.

— Прежде, чем я выйду, взгляни еще раз на живое существо; больше ты никогда не увидишь никого...

Этот ход мой достиг желаемого действия; его глаза умоляют меня. Но он не произносит ни слова.

— Прощай, Тантал, вода рядом. Умри от жажды и страха, или прими возмездие и сделай с собой то, что ты делал с другими: кашу из мяса, крови, мозгов, рубленую котлету, целые метры кишок, пюре из костей, посреди обрушивающихся стен.

Я беру лампу и фонарь. Я ухожу. Я запираю дверь.

Позади двери глухо раздается отчаянный крик моего узника:

— Помогите!

Я ухожу.

Что касается Бласкэса, то с ним я предвидел легкую и неинтересную работу.

— Я просто запру его в передней лаборатории, между двух плотно замкнутых дверей: болван даст себя провести, как ягненок; ему мне нечего сказать; право, я даже не ненавижу его: была, правда одна минута, когда он хвастался, что он приготовил бомбу... И если бы я имел право, то я... Но я не имею прав, я имею лишь обязанности! Убийцы принадлежат их жертвам, а их судьбы подлежат возмездию.

Я подождал возвращения Бласкэса, покуривая папиросы. Он вернулся лишь в час ночи. Он сиял и, увидя меня воскликнул: — Дело подвигается! Сегодня был хороший день. Все подготовлено для бомбы Эскуриала. Но я хочу пить! Я столько говорил, столько курил! Где Эмиль?

— В лаборатории.

— Так поздно?!

— Он ждет тебя, поговорить с тобой; мы поругались.

— Опять!

— Да.

— Я устрою это, пойдем.

Право, он слишком доверчив, этот осел; он как бы нарочно уничтожает мне все удовольствие.

Я держу в руках связку ключей погреба. Мы идем вниз. Под предлогом лучше освещать дорогу, я пустил Бласкэса вперед. Внезапно, украдкой тушу я свой фонарь и, в то же время, ударяю им об стену.

— Черт! я оступился. Дай мне спички; у меня нет.

Он подает мне свою коробку, которую я ему не отдаю; он и не думает требовать ее обратно. Дело сделано.

Мы идем дальше. Доходим до дверей прихожей: я открываю. Он входит и в то время, как он спускается вниз по ступенькам я говорю:

— Эмиль тебе все объяснит.

Я запираю дверь за ним. Кончено; я слышу, как он смеется; ему только бы смеяться. Он зовет меня. Я слышу как он переходит переднюю, зовет Эмиля, стучит в двери лаборатории.

— Стучи, мой друг! с той стороны — смерть.

Он говорит; мне приходит в голову послушать, о чем они говорят. Я прячу фонарь за выступом стены, чтобы луч света не проник