Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур

Кармен, Хуанита, простите ли вы меня? На мгновенье я почувствовал жалость в сердце своем и чуть было не изменил вам и памяти вашей... Разве они пожалели вас? К чему же мне жалеть их... Я слишком понадеялся на свои силы; будет благоразумнее если я, не подвергая себя снова подобным испытаниям, совсем не вернусь больше сюда.

Выкарабкавшись из подвала я жадно вдыхаю в себя свежий воздух; дневной свет ослепляет меня. Небо чисто и ясно, над парком тянутся какие то птицы, всюду такая тишина, такой покой. Мне кажется что я только что вырвался из ада. В ветвях дерева растущего прямо над лабораторией гомозится галка... Восемь часов утра... Не больше ли? Время тянется ведь так мучительно долго. Они не чувствуют еще вероятно пока особенной жажды, но нервное напряжение вызванное моим выстрелом пробудит в них лихорадку... Буду стараться не думать о Диэго; мысль о нем почему то тревожит и беспокоит меня.

Чтобы души усопших поддерживали во мне бодрость, подкрепили бы меня — я принимаюсь молиться.

Здесь, в этом парке будет главный мой наблюдательный пост... Я пробуду здесь до конца, до самого конца... Почему не проводить мне даже ночи здесь под открытым небом? Сентябрьские ночи чудесны — особенно здесь в Героне, в этом благодатном климате, под этим мягким, прозрачным небом. Решено; я буду и ночевать здесь!

Я продолжаю ходить над ними, вокруг них, около них... Постоянной ходьбою своею я пролагаю в глухой траве широкой лужайки тропинки. Они вьются, как змейки, и я как змея вьюся по ним...

Часто смотрю я на свои часы; я словно гипнотизирую себя, наблюдая за медленно двигающимися минутными и секундными стрелками. Все это признаться довольно монотонно и я наверное заскучал бы еслибы не сознанье что это медленное течение времени, просто тоскливое для меня — адски мучительно для моих замуравленных.

Приближается полдень. Четырнадцатый час для Эмиля — одиннадцатый для Диэго...

Как раз время пойти что-нибудь поесть. — Полдень!

После короткой отлучки возвращаюсь обратно. По счастливому совпадению я нашел в библиотеке Диэго книгу переведенную с русского, в которой повествуется между прочим о муках перенесенных одною миссиею, проведшею в пустыне три дня без воды. Забираю ее с собой. Почитаю это лежа под деревом под ними... В некоторых случаях и воображение нужно подхлестывать; хочу испытать кое-что из всего этого на самом себе; беру поэтому также с собою порядочную горсть соли, стакан и большой глиняный кувшин, наполненный свежей водой и прикрытый мокрою тряпкою.

В течение целого дня, я, растянувшись под деревом, читаю и перечитываю о «муках жажды»; — для того чтобы возбудить свою, я беру время от времени на язык щепотку соли...

Проходит час, другой... Вот она жажда... Но я сдерживаю себя... Я стараюсь терпеть...

О, какая красота, какое величие таится в стакане прозрачной, свежей воды! Как искрится она на солнце! Что значит в сравнении с этим растворившимся в жидкость бриллиантом — все оттенки рубинов, топазов и опалов всевозможных вин и настоек...

Когда наконец я прижимаю к устам своим стакан — словно жизнь вливается в меня мощным потоком... Я пью жизнь, их жизнь, их кровь и осушая их вены я наполняю ею свои...

Гаснет день — наступает вечер...

Очень ли мучает их уже жажда? Я думаю, пока еще — нет, не очень, так себе; страшные муки еще впереди...

Спускается ночь... Зажигаются звезды... Не души ли праведников и мучеников это? Хуанита и Кармэн верно наблюдают сверху за мною... О, дорогие мои!..

Вот и ночь... Двадцать четвертый час для него... Двадцать четыре!

Я ложусь над ними прямо на сухую траву и покрывшись плащем своим засыпаю... Они бодрствуют вероятно, я — сплю отлично... Впрочем все же я просыпаюсь два раза; в последний раз на рассвете...

— Тридцать один!

Они верно здорово стонут там подо мной!.. Что если бы опять пойти их послушать?..

Я борюсь с этим страстным желанием в течение целого дня; так проходит среда... День тянется медленно, мучительно долго, совершенно похожий на вчерашний; для меня по крайней мере, не знаю как для них конечно...

— Сорок восемь часов!

О, какую страшную жажду должен испытывать теперь он, не осмеливающийся пойти и напиться! Сколько раз уже может быть отваживался он сделать шаг, два шага чтобы тотчас спохватиться и отодвинуться назад? Сколько раз в день? Сколько раз в час? Через сколько минут?

Я снова бы как вижу его...

На четверинках, в непроглядной тьме, с вытянутой вперед шеей и вытаращенными, но ничего не видящими и не различающими глазами, он медленно, чуть двигаясь, начинает ползти... То одной, то другой рукой он осторожно (о, как осторожно!) шарит по воздуху, словно лаская эту мрачную ночь своими дрожащими пальцами... Он ласкает тень и Тень уже ласкает его...

А что если он вдруг да найдет воду?..

Может быть он даже уже нашел... Может быть, все может быть, — но только это не изменит дела на много: смерть придет позже, процесс мести дольше продлится вот и все...

Третья ночь... Боже! она мне кажется бесконечной... Я просыпаюсь по крайней мере раз тридцать... Спал я действительно? Как это долго однако, как это долго... Когда же рассвет? или он не наступит сегодня? Для тех что там он не наступит никогда...

Но вот и он наконец этот долгожданный рассвет... Белеет небо... Гаснут мерцая звезды... Светлеет...

Я вытаскиваю часы и нехотя, устало смотрю на стрелки и соображаю...

— Пятьдесят шесть!

Меня это мало радует... Возбуждение прошло — наступила реакция... Нервы ослабли, организм утомился, ничто особенно не интересует меня... Небо к тому ж обложилося тучами, воздух тяжел и душен как перед грозой...

Они не знают что взошло уже солнца и настал день; он не знает что уже пятьдесят седьмой час как за ним захлопнулась дверь... Они ничего не знают... Не утратили ли они способность понимать? По мнению докторов три дня жажды достаточны чтобы свести человека с ума: мучения достигают таких пределов что готов лишить себя жизни лишь бы только освободиться от них!

— Полдень... Шестьдесят два часа...

Вероятно будет гроза... До слуха моего доносится оттуда из за гор отдаленный раскат грома; он очень далек еще, но я не ошибаюсь. — я действительно слышу его; я в этом уверен...

Душно... Нервы мои, напряженные до крайности, переутомились гораздо более чем я мог полагать... Каково состояние их нервов однако, там внизу, внизу, в их норе? Ибо