Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур

туда и не выдал моего присутствия. Я прикладываю, ухо к толстой дубовой створке дверей. Я слышу лишь один из двух голосов, голос Бласкэца; другой доходит до меня лишь в виде жужжания, так как ему нужно пройти сквозь две двери.

— Заперт?

— Какой вздор!

...Эмиль долго рассказывает: я слышу шум его голоса Диэго с трудом понимает.

— Предатель?! Харгвина?!

Эмиль объясняет. Время от времени, восклицания недоверия, затем удивления обнаруживают передо мной, что мозг Бласкэса мало по малу делает успехи и начинает понимать. Но Шутник решительно болтает слишком много; он даже кричит; он сердится; вероятно, на Бласкэса, которого он обвиняет за его глупость, которая помогла мне и всему причиной.

Тот молчит. Сцена становится банальной; она мне надоедает; ничего нового я не узнаю; ничего интересного не произойдет за ночь. Теперь очередь болтовни; страданий еще нет. Идем спать. Но завтра я вернусь.

Я иду наверх; ложусь спать. Странно, и никогда я бы этого не предвидел: я не ощущаю никакой лихорадки, никакой нервозности; я очень спокоен и, чувствую себя как бы облегченным, обессиленным, быть может, сознанием оконченной работы и исполненного долга? Мне, собственно, нечего больше делать, разве только наблюдать, терпеливо выжидать, считать часы. Я нисколько не желаю торопить их: чем позже наступит развязка тем будет лучше. В настоящую минуту оба они были лишь в первой фазе своей пытки. Впрочем, я ошибся: Шутник вступает уже во вторую; после моего ухода он мог рассчитывать на помощь Бласкэса, но теперь уже полчаса как эта надежда уничтожена. После гнева — прострация. Период настоящих мучений начнется лишь на заре. Надо спать. Я призываю образ Хуаниты и Кармен; я вижу их: они улыбаются; я говорю с ними: они довольны... Я засыпаю.

***

С восходом солнца я уже на ногах. Тотчас-же я гляжу на часы.

— Шутник уже семь часов в тюрьме; Бласкэс — четыре. Это еще очень мало.

Я говорю старой служанке, чтобы отныне она готовила обед лишь для меня одного.

— Ваш хозяин уехал ночью со своим другом — французом.

Она привыкла к этим внезапным исчезновениям; впрочем она равнодушна ко всему.

Я иду в сад. Вы отлично понимаете, что я давно отыскал место, под которым находится лаборатория. Я иду туда.

Я стою над ними обоими.

Я хожу по ним; я хожу над их головами; я бью ногою землю, теша себя мыслью и сознанием своей власти, своего владычества. Я опускаюсь, наконец на нее, на эту запущенную, оставленную в течение многих долгих лет без обработки землю, прижимаюсь виском к ней и слушаю... Ни звука.

— А что если взрыв произойдет сейчас же, сию минуту, и мне придется взлететь вместе с ними?

— Не все ли равно? Нужна мне разве она — эта жалкая жизнь? Достигнута цель, выполнена и окончена задача, а с нею и само существование. Нет и не будет у меня больше ни новых целей, ни новых желаний. Долгие скучные дни, похожие один на другого как две капли воды медленно будут тянуться пока благодетельная смерть не прекратит наконец их течение...

Нет у меня будущего, да я и не желаю его...

— Рвись бомба, рвися скорее!... Я взлечу туда, вверх, вместе с вами!

Внезапно охватывает меня приступ бешенства: я скрежещу зубами, колочу кулаками неповинную ни в чем землю... Но постепенно успокоение снова овладевает мною.

— «Безумец», шепчет мне разум. «К чему торопиться, к чему желать, чтобы взрыв случился скорее? Наоборот... Пусть они живут там, пусть продолжаются их муки как можно дольше, весь сегодняшний день — всю среду, и завтра и послезавтра если это возможно, и... без конца, или по крайней мере, как можно дольше, как можно дольше...

И так же внезапно как охватило меня минутное безумие мое, мной овладевает вдруг страстное желание пойти туда, к ним, поближе и насладиться стонами их страшной агонии.

Я поднимаюсь с земли, и отправляюсь к подвалам...

Крадучись, на цыпочках, с полупритушенным фонарем спускаюсь я вниз и останавливаюсь перед дверью, первою дверью.

Прислушиваюсь — ничего, ни звука... Продолжаю ждать — ни звука...

— Заснули, что-ли они?

Выжидаю еще — мертвое молчание... Они спят, они конечно спят! Гипотеза эта меня раздражает; не стану отрицать даже что самолюбие мое как автора, организатора всего этого не было не оскорблено: я приговариваю людей к смерти, к мукам, к страданиям, а они спят!

— Погодите, я разбужу вас сейчас... Клянусь небом и адом, пробуждение ваше будет не сладко... Сердце ваше замрет от ужаса, волосы станут дыбом на голове и холодный пот покроет вас с ног до головы, когда кошмарное пробуждение проникнет в тьму вашей ночи.

Я вынимаю из кармана револьвер и разряжаю его в потьмах...

Двойной крик страшного ужаса! Стоны безумия, рев отчаяния, именно рев избиваемого на бойне скота понесся откуда то из-под земли...

Рев этот так безумен, так ужален, что дрожь невольно пробегает по моему телу...

Они подумали что это — взрыв...

Эхо раскатисто разносит звук выстрела по всему подземелью из подвала в подвал...

О, они здорово перетрусили... Теперь они молчат... Они стараются понять в чем дело... Они не отваживаются пошевелиться. Как отчетливо вижу я их сквозь эти толстые стены... Как бледны они! какой судорогой сведены их лица, как страшно шевелятся их губы, как широко раскрыты глаза впивающиеся в непроглядную тьму.

Бласкэс на ногах; он двигается, он ходит; я слышу его... Он лепечет вполголоса какие-то отрывистые слова, словно беседуя с самим собою... Шаги приближаются, он взбирается по лестнице, он начинает стучать кулаком по двери, крича глухим изменившимся голосом

— «На помощь! Спасите»!

Он по ту сторону двери... Я право считал его глупее! Он догадался повидимому что то был не взрыв, а нечто происшедшее вне каменных мешков куда они заключены...

— Откройте! Откройте! На помощь!!

Я, чтобы не выдать присутствия своего, стараюсь задержать в себе дыхание.

— Здесь кто-то есть?.. Откройте! Это ты? Это ты Харгвина? Откликнись!.. Я вижу полоску света в щели дверей... Ты здесь? Ты здесь говорю я тебе... Открой!

— Не открою, отвечаю я.

— Я знал что ты здесь... Открой!

— Нет...

— Эта шутка и безумная шутка... Эмиль рассказал мне... Ведь это вздор. Открой же скорее...

— Не открою...

Я забираю свой фонарь и удаляюсь... Он прислушивается к шагам, он зовет меня, зовет голосом в котором слышится такое отчаяние, что он на минуту смущает меня, колеблет мою