Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур

беснуется все больше и больше. Я — в восторге. Я ставлю в художественном беспорядке, посреди лаборатории, три кувшина, содержащие бомбы и четвертый с водой. Там и сям я опрокидываю на пол стулья, табуретку, метлу, палку, большой камень, служивший нам прессом, ступку, ремни и проволоки. Теперь все готово.

Я возвращаюсь к нему и снимаю с него покрывало. Он в бешенстве. Он бросает на меня взгляд полный негодования.

— Ты кончил, наконец?

— Да, я кончил.

— Ты с ума сошел. Развяжи меня.

— Не волнуйся, это бесполезно; сейчас я тебя развяжу, крики же тебе не помогут.

Он покоряется еще раз, но так как мой вид возбуждает его гнев, он поворачивает голову в сторону, чтобы меня больше не видеть.

— Эмиль, мой друг, припомни; я обещал тебе историйку, я обещал тебе ее в Барселоне, в день покушения, да, покушения! Ты тогда бросил бомбу и, под предлогом убить короля, умертвил тридцать пять человек... Между ними находились моя жена и дочь.

— Довольно шутить, говорю тебе.

— Шутить? Я уж больше не шучу Я смеялся от радости вчера, на-днях, в Женеве, от радости, что ты в моих руках, и что я отомщу за них. Вспомни палач! чтобы понять, где ты находишься, что с тобой происходит и произойдет, оживи свои воспоминания. Как я тебя узнал? Благодаря проблеску гения, внушенному ненавистью. Почему я тебя спас? Чтобы сохранить тебя для своей собственной мести. Я — анархист?! я?! И ты этому поверил, ты — болван, дурак, претенциозный болтун, который перестраивал мир и презирал меня, и это в то время, как ты весь, с головы до ног был в моих руках?

Я стою у его изголовья, я наблюдаю за ним; виден только его профиль; брови его нахмуриваются, он усиливается понять, разобрать, чему в моих словах он должен верить; он начинает беспокоиться.

— И, однако у тебя был проблеск разумения? Ты почуял мою ненависть в ту минуту, когда я вырвал у тебя портрет твоих жертв... Вспомни! ты тогда заподозрил, ты почти понял и ты убежал .. Это было умно; но ты имел дело с более ловким, чем ты: я погнался за тобой, и я снова поймал тебя! А теперь, посмотри на них, на милые лица тех, кто больше не существует, но которые всетаки находятся здесь, чтобы тебя судить и наказать. Я обещал тебе призраки? Смотри!

Я протягиваю к нему маленькую рамку, которую он узнает одним глазом, но он отворачивается еще больше, прикидываясь презрительным и пожимает одно плечо.

— Смотри! Прямо в лицо! Проси прощения! На колени!

Его лицо взорвало меня: я не владею больше собой; я срываю с него свинцовые листы, с удвоенной силой схватываю его поперек туловища, стаскиваю с кушетки и ставлю на колени.

Он кричит:

— „Подлец“.

На расстоянии пяти пальцев от его лица я ставлю портреты мучениц.

— На колени, перед ними.

Он больше не сомневается, он все понял. Однако в своем страхе, он с последней надеждой обращает ко мне просительные взгляды.

— Не у меня проси прошения а у них! Говори им, умоляй их, вымаливай у них прощение! Они твои призраки и судьи, а я лишь твой тюремщик! Видишь, как они улыбаются под твоим дыханием. Твое дыхание поднимается к ним, и образует налет на стекле; это твой последний вздох, который я отдаю им.

Он больше не смотрит на меня, всякая надежда покидает его. Он смотрит на рамку, но не видит ее; он думает о себе и чувствует, что погиб.

— Невинные жертвы, которые гибнут на твоем пути, женщины и дети, которых ты убиваешь — ты сам это говорил — нисколько не интересуют тебя. Ты повторял это всякий раз, когда я хотел лишь это слышать, чтобы подогреть свою ненависть. Повтори еще раз, перед ними, если ты смеешь.

Он собирает все свое мужество и, сделав большое усилие, гордо с деланным спокойствием отчеканивает:

— Нисколько.

— Браво! Но ты не обманешь меня своим притворным героизмом; мне известна глубина души твоей и твоя темная трусость. Я видел как в Барселоне ноги подкашивались у тебя от нее. Она тебя отдала в мои руки, помешав бежать, и с ней я запру тебя здесь.

— Я ничего не боюсь.

— Перед галеркой — да, но один? Когда ты будешь задыхаться в течение долгих ночей и дней, превратившихся в ночи, в потемках, один лицом к лицу со смертью, без фраз и без свидетелей, ты больше не будешь ломаться, и ты будешь лишь самим собою, несчастным трусом, дрожащим и стучащим зубами.

Униженный тем, что он на коленях передо мной, он пытается встать, но я его пришибаю к земле:

— К земле! До тех пор, пока не вернешься под землю.

— Подлец! Ты оскорбляешь беззащитного.

— Да, ты говоришь правду и я не краснею. Эта роль мне больше всего Нравится—обходиться с тобой так, как ты обходился с другими, ты, который занимаешься тем, что убиваешь беззащитных людей без угрызения совести! Я делаю с тобой то, что ты сам обдумывал сделал; я делаю это с такими же колебаниями; как и ты, и без всякого, клянусь тебе, стыда. Смерть, которою ты так щедро поражал людей — эту смерть получишь ты, и точно такую же, но с предостережением, которое поможет тебе, разбойник, думать о их судьбе и заставит тебя дрожать за свою собственную шкуру.

— Я ничего не понимаю и не желаю понимать.

— Ты лжешь! Ты хочешь знать и от страха тебе еще больше хочется знать. Знай же! Вот там, на полу, стоят четыре одинаковых кувшина. В одном из них находится вода, в остальные три я положил три бомбы, которые я приготовил с твоей помощью. Сейчас я тебя запру без лампы и, когда тебе захочется пить, ты пойдет в потемках ощупью, выбирать кувшин. Но берегись ошибиться! Берегись, как бы ты мимоходом не задел хоть один из этих кувшинов, которые так мало устойчивы, что ты смеялся над моей глупостью, когда я их принес.

Берегись также, как бы не споткнуться об одну из табуреток или другой предмет, которые я разбросал повсюду: эти бомбы, кои ты сам знаешь, взрываются при опрокидывании, и если одна из них опрокинется, о мой друг, какое печальное происшествие!

Он бросает взгляд исподлобья на кувшины. Гордость покидает его. Он как то сразу опустился... Смотрит на дверь.

— Нет, нет!