Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

что «скульптуру Коненкова» прямо мог видеть только он сам. Хам одобрительно подмигнул. Старшим из гостей оказался полковник Троицкий, двое других майоры. Неверов предупредил, что домработница приходящая и глухонемая, можно говорить свободно. Гости одобрительно, но сдержанно посмеялись. Извинившись за вторжение, Троицкий по-военному кратко пояснил:

– Вы более, чем я, понимаете, что предосторожность всюду необходима. То, что вас поселили здесь – очень хорошо. Внизу глухонемая и старая рухлядь, низ мы уже опечатали, а здесь, кроме вас, – никого. Похвально. Итак, вы позволите товарищам осмотреть помещение, аппаратуру и прочее?.. Сидите, сидите, – остановил Троицкий. Из-за стола поднялись майоры и Ткачик.

Троицкий с Неверовым остались наедине, беседовали мирно обо всем, и Неверов вовсе не замечал и не догадывался, что опытный полковник попросту допрашивает его: о знакомых, о личных связях и т. д. Он одобрительно улыбался, когда Неверов смущенно объяснял, что ведет затворнический образ жизни и что ни друзей, ни даже личных связей с женщинами у него нет – некогда…

– Итак, две просьбы, – после паузы и коротких соображений подытожил Троицкий. – Первое: сообщайте Ткачику имена тех, кто будет пытаться завязать с вами знакомство или связь, исключая, понятно, ваших прямых коллег; и второе: за пределами института вам необходимо сменить фамилию. Ну а о личной вашей безопасности мы позаботимся.

Неверов скептически пожал плечами.

– Задача… Иванов, Петров, Сидоров – на выбор. – В это время он поднял взгляд: Хам подмигнул и тотчас выворотил язычище, который, скорее, напоминал солидную мужскую ладонь. На языке отпечатано: «Пророков».

– Иванов, Петров, Сидоров, нет, не то. – Троицкий сосредоточился. – Что-нибудь посамобытнее, что ли.

– Хорошо. Отныне я буду Пророковым.

– А вот это уже то, – одобрил Троицкий. – Завтра вам доставят документы на имя Пророкова. А заодно и табличку на дверь… Скажите, вы приглашали художников дли оформления комнат? – неожиданно полюбопытствовал он.

Хам так и затряс кабачком – нет!

– Нет, – вяло ответил Неверов, – я все продумал сам, правда, с помощью литературы.

– А я хотел адресок позаимствовать. Никак не могу со вкусом оформить свои апартаменты…

Пришли из обхода Ткачик и майоры.

– Все в порядке, товарищ полковник, – доложил Ткачик.

– И у нас в порядке, – улыбнувшись, ответил Троицкий. – Знакомьтесь: доктор физико-математических наук Пророков Иван Андреевич. Пророков, – внушительно повторил он…

Когда, проводив гостей, Неверов возвратился в столовую, Хам рявкнул из-под стола:

– Пророк! Будь здесь, никуда не ходи! Я организую дезинфекцию. – Он вынырнул из-под стола, но то была уже не скульптура Коненкова, а повседневный Хамчик в белоснежной рубашечке, в жилеточке с массивной серебряной цепочкой от часов.

– Вали дезинфицируй. – Неверов бухнулся в кресло перед камином и весело засмеялся. – Пророков!..

А Хам уже вовсю гремел телефонными аппаратами, хлопал дверями, возился в прихожей, в ванной – во всех комнатах. Наконец он возвратился усталый, но довольный. Вытер голову носовым платком и тоже бухнулся рядом в кресло.

– Лялю им в одеяле, товарищ Пророков, – Хам вывернул остренький кукиш. – Глазки и ушки у меня в кармане… Знаю я его… апартаменты, – он явно передразнил Троицкого. – Повесил на стену оленьи рога, сотню книг, как в музее, под стекло втиснул и радуется и думает – все знаю. А доченька каждую неделю ночевать нового чувака водит… апартаменты. Шерлоки Пронины, да я их всех бы, бездарей, с госслужбы вытурил, дотаций бы лишил… апартаменты. – И засопел обиженно.

Пригретый добрым березовым жаром камина, скрестив на животе руки, Неверов уснул в кресле. А Хам механически выщипывал из грозди ягоды винограда, давил их языком, задумчиво и отрешенно смотрел в костер камина. О, сколько он пережил огня – радостного и печального, победного и пораженческого. Далеко были его мысли, мысли его витали в тысячелетиях. Он видел и помнил огонь истории как сегодняшний день, он помнил уроки истории… Изредка Хам с поскрипыванием вздыхал и чему-то невесело улыбался тщедушной улыбкой.

12

Порой Неверову казалось, что он работает и во время сна, а иногда чудилось, что он и вовсе не спит – лежит и думает с закрытыми глазами. Как смена времени дня, как смена времен года, вся внешняя жизнь с большими и малыми заботами вновь не существовала для него – поглотила идея открытия. Он уже не задумывался о практическом использовании открытия в будущем, теперь для него реально существовал лишь мировой океан природы, и одну из великих тайн, одну из загадок этого океана и призван разгадать он – Иван Неверов. И не только идея властвовала над ним, но и он властвовал над идеей. В этом поистине достойном единоборстве и терялись одноликие дни его жизни.

Он руководил работой вновь созданного института. Здесь были собраны лучшие специалисты-ученые. И весь этот мощный мыслительный аппарат содрогался от напряжении. От каждого стола, от каждой машины и прибора невидимые нити стекались в кабинет Неверова, откуда он, случалось, не выходил неделями. Неверов, вероятно, и сам не сознавал, что в его голове проблема уже решена, открытие сделано, что задачи, поставленные перед многочисленными отделами, в его голове уложены в готовом виде. Руководители отделов и бюро поражались стихийности мышления молодого шефа. Шеф, как правило, посиживал за столом и отрешенно поглаживал нахохлившегося ворона – Карла. Посетитель предупредительно кашлял или тотчас обращался по имени и отчеству – Неверов вздрагивал. Нередко он морщился, иногда прерывал коллегу на полуслове и тотчас давал ответ на вопрос или крупным росчерком выписывал на листы бумаги готовые расчеты или необходимые формулы и выводы, ради чего и трудилось бюро или даже отдел. И все понимали: процесс необратим, результат поиска предопределен, необходимо лишь время.

Карла торжественно на день рождения подарил Хам. Ворон был необыкновенным хотя бы потому, что ему исполнилось полных двести лет. Неверов усомнился в таком долголетии, но золотое колечко, намертво вросшее в лапку птицы, неопровержимо свидетельствовало, что Карл закольцован в Париже в год своего появления на свет, о чем свидетельствовал и документ, оформленный в Ирландии и подтвержденный в России в 1788 году. Карл хромал на закольцованную лапку, летать толком не умел, чаще степенно ковылял вперевалку, но к домашним условиям был приспособлен вполне. Легко взлетал на стол, на плечо, на шкаф, перелетал из одного угла в другой. Лакомился ворон брынзой и устрицами с душком. И Неверов нередко нервничал и даже терял работоспособность, когда у Карла вдруг не оказывалось ни того ни другого.

Птица давно выцвела, утратила свой вороненый блеск, перо и пух, скорее, были грязно-серыми, и клюв серый, облупленный, и шея полуголая, и сплошные безразличные глаза под пленочной поволокой. Карл любил дремать на плече Неверова, но чаще он сидел