Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

женщины – вперемежку – сели вокруг стола. И старик с помощью Евы добрался, приплясывая, до стула. На стол опрокинули блюдо из черного фарфора, рядом тарелку того же качества. Освещение свели до полумрака.

– Начинайте, гроссмейстер, – обратился Хам к соседу слева и передал ему черную салфетку. – Жанну… Жанну, – уже с дрожью в голосе подтвердил Хам. – Вопрос: «Что делать?»

Гроссмейстер записал вопрос на двух полосочках бумаги, спрятал одну из них под блюдо, другую – под тарелку.

– Руки на стол, – глухим отрешенным голосом приказал он и в то же время накрыл тарелку и сунул ладошки под край салфетки. – Ноги от пола, – все так же глухо приказал гроссмейстер. Затем он наговаривал что-то непонятное. – Руки на голову. – В общей тишине звучало с хрипотой лишь напряженное дыхание старика. И тогда уже на понятном языке гроссмейстер заклял Жанну явиться.

И, нервно напряженные, все одновременно ощутили, как по комнате растекся запах серы и селитры. Запах сгущался, и уже казалось, дымком окутывает стол. Гроссмейстер бесшумно убрал из-под черной салфетки руки, и в тот же момент стол качнулся, стукнул по паркету ножками. Послышался вздох или шорох чьего-то постороннего присутствия.

– Заклинаю, ответь, – робко произнес гроссмейстер. Повернул тарелку, полосочки с вопросом там не оказалось, он поставил тарелку на донышко блюда и воздел руки. Тотчас как в шелесте листвы или крыльев прозвучал неопределенного рода голос:

– Разъединяй.

И все. Чьего-то присутствия уже не ощущалось. Карл взбаламутился, закричал, прыгнув с плеча на стол, хлопал крыльями и метался.

– Узнал, узнал, Карлуша, узнал чертенок… иди, иди ко мне, – растроганный, звал Хам. – Все расслабились, заняли обычные позы, ярче осветилась комната. – Ах, чертенок, узнал… У меня и у самого горючая слеза выкатилась.

– Кхе, кхе, – с сухим покашливанием заговорил старик, – ежели разделяй, – он поглаживал бородку снизу, от шеи, – стало быть, и властвуй: разделяй и властвуй.

– Не разделяй, разъединяй, – внушительно поправил рядом сидящий, – разъединяй, а это уже другая субстанция, иной субстрат.

– Да, разъедини. – Хам улыбнулся и прикрыл глазки. – Ах, одно слово, но какое! Умница! – взволнованно восхитился Хам, и все за столом восхитились. Лишь старик, целясь лупой, теперь пытался погладить Карла, но Карл отбивался крылом и угрожающе щелкал клювом. Не удовлетворив и здесь своих желаний, старик предложил:

– Господа, а теперь бы Гришу, то есть Григория Распутина. Пре-е-елюбопытный был человек… Вот и вопросик. – Старик пошаркивал по столу бумажечкой с вопросом: «Куда заведет нынешняя политика?»

Все переглянулись, но старик был нужен, поэтому возражений не последовало: Гришу так Гришу.

Процедура повторилась. Когда же вновь растекся серный угар, прозвучало заклинание, неопределенного рода голос произнес членораздельно:

– Ба-бу.

– Дора, – тихо назвал гроссмейстер. Из-за стола поднялась женщина и вышла, но вскоре явилась обнаженная и взлезла ногами на стул. Но опять, лишь раздраженнее:

– Ба-бу!

– Эва.

Взлезла на стул и Ева… После нового заклинания гроссмейстера все тот же голос ответил на вопрос такой нецензурщиной, что долго звенело в ушах оскорбительное слово, как пощечина.

– Недурной, однако, вкус у этого варвара-самоеда, – с усмешечкой сказал Хам и похлопал Еву по ножке. А старик, тщетно пытаясь разглядеть Еву в лупу, твердил:

– Это он, это он, он так бы и ответил. Кхе, кхе…

16

Во время изнурительных экспериментов, когда одна микромодель заменялась другой, но и другая оказывалась мертвой, Неверов, казалось, нередко попадал в тупик. Но именно в этот период вызревала теория: из гипотез вытекали гипотезы, из догадок догадки, и все это в причудливых и невероятных сочетаниях укладывалось в новую науку о мировых запасах блуждающей энергии, в науку, даже название которой не было еще определено и сформулировано. И самое, казалось, волнительное и радостное для Неверова заключилось в том, что он ясно прослеживал последовательную взаимосвязь с тем, над чем всю жизнь трудился Скобелев-Волобуев: значит, и он, и они вместе были правы, когда необузданно фантазировали, конструировали самые невероятные теории и догадки, так что самим порой все те теории и догадки казались нелепостью.

Ради продолжения теоретических изысканий Неверов был готов пожертвовать всем, отрешиться от всего. Он и отрешался, что не замедляло сказываться на изысканиях практических. Государственные представители понимали это, но высказывать претензии не решались. А Неверов все чаще отвлекался, а однажды в ответственный момент он даже прервал командировку – в сопровождении Ткачика и Рубцова улетел в Москву. Ему позволялось все.

* * *

К подъезду дома 144 г его доставили поздно вечером…

Навстречу в прихожую выскочил Хам с необычным запозданием – в белой рубашечке, но без бабочки и жилетки, а вместо ермолки на голове торчал высокий белый колпак, не то поварской, не то медицинский.

– О, мой академик… так нежданно… что-нибудь случилось? Здоров ли? А то ведь и ящур, и холера шляются…

Но Неверов точно не замечал его, он, действительно, не замечал его, потому что преследовало единое желание – остаться наедине с собой за письменным столом, наедине… Он уже пересек гостиную, когда вдруг повернулся в сторону комнат Хама. За нерв, видимо, зацепила полуоткрытая дверь, которая обычно бывала закрытой.

Неверов на мгновенье замер, затем как спросонок тряхнул головой – необыкновенная картина предстала перед взором: на стульях плечом к плечу в ряд сидели полуобнаженные женщины, точнее – почему-то в ночных сорочках; трудно было понять, какого они возраста. Хам помалкивал. Неверов подошел к двери, открыл ее тычком и опять тряхнул головой. На лица женщин были надеты какие-то ребристые стягивающие маски, а к носам подвешены стального цвета груши величиною с детскую головку.

– Что это? – рассеянно спросил Неверов.

– Ах, мой академик, – манерно ежась, заговорил Хам. – Эти дурехи пожелали стать красивыми. Вот я им и правлю носики, они у них имели вид поросячий… А я когда-то бывал и магистром красоты, вспомнил практику. Ах, эти стервы ли не уговорят, они мертвого уломают!

«Стервы» как одна закивали головами: так, мол, точно так оно и есть – уломали.

– Любопытно, – все так же рассеянно согласился Неверов. – Когда процесс завершится, пригласите меня… любопытно. – И уже забыв о «дурехах» и «стервах», он стремительно прошел к себе. Карл на ходу взлетел на плечо, а Ева – она рукодельничала в столовой – усмехнулась вслед Ивану: он даже не заметил ее присутствия, даже не поздоровался… Вскоре на кухне запела кофейная мельница, на газовой плите зашумела в чайнике вода…

Хам осторожно протиснулся в приоткрытую дверь. Повертев кабачком, он резко взмахнул рукой – знак. «Карл!» – вскрикнул ворон. Неверов очнулся, а Хам тем временем призывно залепетал:

– Иван Андреевич, пожалуйте, готовы…

– Что еще? – хмурясь, переспросил Неверов.

– Готовы, говорю,