Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– А что это за табличка у нас на двери «Ученый секретарь Ха. Московский»?

– Не понимаю. – Хам заносчиво тряхнул головой.

– Кто такой Московский, что именуется моим ученым секретарем?

– Перестань, подлец, не чавкай! – цыкнул Хам на Карла – на краю стола тот управлялся с консервированными устрицами. – Какая невоспитанность… Ученый секретарь – это я. Вас это смутило, мой академик?

Неверов усмехнулся, уже раскрыл рот, чтобы ответить, но в это время горничная принесла кофе, фрукты, сливки и сигареты. Горничная новая – трудно было бы на трезвую голову ошибиться. Неверов как будто оробел.

В ней все было великолепно: платье, пропорциональность тела, пластичные руки, изящная шейка, с мягким покатом плечи и открытая до возможного грудь, матовое лицо, черные вороненые волосы и полунасмешливый, полунадменный блеск черных диковатых глаз.

Неверов первым отвел взгляд, причем успел заметить, как губы горничной еле уловимо дрогнули, так что от уголка рта вниз скользнула тень морщинки. Горничная разгрузила поднос и молча бесшумно ушла на кухню – и ни слова. Неверов шепнул:

– Кто такая?

– Иван Андреевич! – Хам укоризненно покачал головой. – Она у нас уже вторую неделю…

Неверов неопределенно хмыкнул.

– Ты знаешь, друг мой, такие, наверно… и египетским фараонам не прислуживали… где ты такую отыскал?

Хам лукаво подмигнул и, перегнувшись через подлокотник кресла, переключился на заговорщический шепот:

– Частное приобретение… с прицелом… – Он окончательно вываливался из кресла, шептал взахлеб, так что понять его было невозможно, звучно раздавалось лишь похрюкивание. Однако Неверов понимал его, кивал головой, а в конце концов погрозил внушительно кулаком, на что Хам, вскидывая из кресла ноги вверх, радостно визгнул.

– Мой академик! – наконец восторженно объявил он. – Ее зовут – Эва! И без церемоний! Эва! – позвал он. – Мой академик желает тебя лицезреть! – Неверов хлопнул Хаму по кабачку. – Эва! – еще отчаяннее взвыл Хам. – Покажись, звезда моя голубая!

Боже мой, какая же это кухарка?! Королева!

Ева манерно склонила головку и спросила приятным, чуть резковатым голосом:

– Что бы вы хотели, Иван Андреевич?

– Я? – нелепо переспросил Неверов и потер подбородок, сминая его пальцами. – Я бы хотел, чтобы на столе появилась бутылка вина и чтобы вы, Ева, сели с нами за компанию.

Она признательно улыбнулась. В следующую минуту на столе появилось вино, и Ева сидела рядом.

Когда первое смущение поулеглось, а хмель – ах, этот непривычный хмель! – жаром растекся по телу и как огнем лизнул щеки, Неверов оживился, повеселел, однако все же спросил, о чем уже неоднократно намеревался спросить:

– Скажи мне, какое отношение к нам имеет скобелевская «Волга»?

Хам только руками всплеснул.

– Ах, мой академик, ах, милая наука, ах, гений мой! Не я ли еще в начале года докладывал, что мы выручили вдову Волобуеву – купили эту задрипанную «Волгу» вместе с Таричаном. Это ваш лимузин, а полковник как бесплатное приложение, чтобы можно было нарушать правила уличного движения.

Неверов подумал спросить, а на какие деньги сделано это приобретение, но взгляд его задержался на Еве, и показалось верхом неприличия говорить при ней о деньгах.

Стоило Неверову отвернуться или просто отвести взгляд, как Хам начинал яростно вращать глазками, скалиться и ширять в бок божественную Еву, как будто что-то приказывая или подсказывая ей, на что Ева снисходительно усмехалась.

Когда же и вторую бутылку вина ополовинили, Хам скромно предложил премьеру.

– Моя мечта, – получив согласие на выступление, воскликнул он, – в будущем при Академии наук организовать художественную самодеятельность! Уверяю: весьма, весьма научно и здраво! В 11.00 для академиков и прочей шушеры производственная зарядка, а вечерком после мозговой работы – репетиции в кружках художественной самодеятельности, выступленья, концерты. Изумительно! Я веду программу, я – конферансье, я – объявляю: «Уральская рябинушка»! Исполняет академик Шыдлек, нет, академик Балахнин!

Неверов и Ева, переглядываясь, улыбались, но когда Хам вдруг неподдельным голосом академика Балахнина запел «Уральскую рябинушку», Неверов засмеялся, смеялся он до слез, так что исполнитель вынужден был делать паузы для роздыха. Затем Хам, посверкивая глазками, сдернул с плеча жилеточку и балаганно крикнул:

– Карлуша! Вам-пир! Сальто-мортале! – перевернулся через голову и принял позу.

Карл на камине встревожился, потянулся на лапках и начал вращать и тянуть шею так, как если бы его теснил китель с тугим негнущимся воротником. Воздев руки, Хам выкрикнул непонятные слова на жаргоне или на каком-то из иностранных языков, однако Карл, очевидно, понял его: захлопал крыльями и, трижды каркнув: Карл! Карл! Карл! – перемахнул на кабачок Хама. Распуская крылья, ворон вращался вокруг себя, вскидывал поочередно лапки, явно импровизируя танец… И началось невообразимое: Хам что-то выкрикивал, Карл пронзительно отвечал – создавался какой-то базарный галдеж. Но галдеж был только аккомпанементом к действию: они импровизировали пьянку – пьяных мужиков, драку, стреляли друг в друга и пели дуэтом. Однако венцом выступления был полет в космос: дважды по кругу обогнув столовую, перемахнув через стол, они друг за другом оба исчезли в камине… И как-то сразу вдруг наступила гробовая тишина. Неверов ощутил неприятный озноб. Видимо, то же переживала и Ева. Она поежилась и порхнула из своего кресла к Неверову, втиснулась рядом, прижалась как дитя. Невольно он обнял ее. Она уже потянула к нему вздрагивающий ротик, но распахнулась кухонная дверь и в столовую ворвался Хам с ковриком в руках – премьера продолжалась. Он бросил коврик под ноги и только встал на него, только закатил глазки к потолку, как из кухни крадучись приковылял Карл, прихватил толстым клювом край коврика, взмахнул крыльями – и дернул. Хам как подкошенный бухнулся навзничь. Ворон лениво взлетел на камин, нахохлился и тотчас задремал. А Хам лежал. Наконец он зашевелился, держась за кабачок, со стоном поднялся.

– Ну, погоди, стерва двухвековая! – скалясь из-под нависшего носа, проскрипел Хам и потряс кулаком – погрозил Карлу. Припадая на инвентаризованную ногу, придерживая затылок, Хам прихватил коврик и поволокся в свои покои. В дверях он вновь огрызнулся:

– Стерва, все мозги перевернул… премьеру испортил…

* * *

Утром Неверов вышел в столовую получасом позднее обычного. На столе ждал завтрак. Карл, нахохлившись, дремал на спинке кресла. Хам, уже забыв о ночном травматизме, в фартуке и в белом колпаке, который то и дело падал на глаза, возился на кухне и нарочито громко ворчал:

– И эта стерва в постель забралась, а я – кухарь… только ведь и у Хама организм не электронный… все Хам, все Хам, скоро и полы натирать Хам… – Наконец он высунулся